Страница 494 из 505
– Вдруг по берегу кто-то пойдет? Может, погасить свечи?
– Не надо, пусть горят.
…Позднее, лежа на белой подушке, она улыбнулась.
– Чувствую себя Венерой на створке раковины.
– Почему?
– Только взгляни – чем не Боттичелли?
– Не знаю, – улыбнулся он. – Раз ты говоришь – верю.
Она зевнула.
– Такой чудесный день. И ты такой замечательный.
– Ты много знаешь, да?
– Ты о чем?
– Чувствуется по твоим словам. Или скорее по манере.
Кэтлин помолчала.
– Знаний у меня не так уж много, – наконец ответила она. – Университетов я не заканчивала. Но тот, с кем я жила, знал все на свете и порывался обучить меня наукам. Планировал занятия, записывал меня на лекции в Сорбонне, водил по музеям. Так я и набралась разного.
– Кто он был?
– Что-то вроде художника. И еще скандалист, горячий нравом. Всего не перечислишь. Хотел, чтобы я прочла Шпенглера, добивался как одержимый. История, философия, гармония – все ради того, чтобы перейти к Шпенглеру. Впрочем, до него мы не добрались, я сбежала раньше. Не удивлюсь, если из-за Шпенглера он и не хотел меня отпускать.
– Кто такой Шпенглер?
– Говорю же – до него мы не добрались, – засмеялась Кэтлин. – А теперь я усиленно стараюсь все забыть: вряд ли мне еще встретится такой же любитель наук.
– Зачем же забывать, – потрясенно выговорил Стар, чье глубокое почтение к учености было унаследовано от поколений предков, взращенных в синагогах. – Не вздумай!
– Вся эта наука была просто заменой детям.
– Научишь ей детей.
– Думаешь, смогу?
– Конечно. Дашь им знания с самого детства. Мне, например, все приходится выяснять у вечно пьяных сценаристов. Так что от знаний не отказывайся.
– Хорошо. – Она поднялась. – Научу детей. Правда, конца этому нет: чем больше знаешь, тем больше открывается неизведанного. Тот любитель Шпенглера мог бы стать кем угодно, не будь он глупцом и трусом.
– Однако ты его любила.
– Да, очень. – Кэтлин выглянула в окно, прикрыв глаза ладонью. – Откуда-то свет на берегу. Пойдем посмотрим?
Стар даже подпрыгнул.
– Это же атерина-грунион!
– Что?
– Сегодня срок! В газетах писали! – Он выскочил за дверь, хлопнула дверца машины, Стар тут же вернулся с газетой. – В десять шестнадцать. Через пять минут.
– Затмение или что-то в этом роде?
– Нет, невероятно пунктуальная рыба. Оставь чулки и туфли, пойдем.
Ясное вечернее небо сделалось темно-синим, наступало время прилива, и мелкие серебристые рыбки качались на береговой волне, дожидаясь шестнадцати минут одиннадцатого. Через две-три секунды после назначенного срока волны уже кишели рвущимися на берег рыбешками, и Стар с Кэтлин переступали босыми ногами через изгибающиеся на песке тела. Подошедший откуда-то негр собирал рыбу в два ведра, как хворост. Рыбы выбрасывались на берег и по две-три, и взводами, и ротами, упорные и ликующие, полные презрения к босоногим чужакам, стоящим на берегу, – точно так же они выбрасывались веками до того, как сэр Фрэнсис Дрейк прибил здесь медную табличку к береговой скале.
– Мне бы еще ведро, – пожаловался негр, остановившись перевести дух.
– Неблизко вам сюда добираться, – заметил Стар.
– Я, бывало, ездил в Малибу, да тамошние киношники нас не жалуют.
Нахлынувшая волна качнула всех назад и тут же отступила, вновь оставив на берегу живой покров из выгибающихся рыб.
– Доход от этого есть?
– Я не за выгодой. Прихожу сюда читать Эмерсона. Знаете такого?
– Я знаю, – ответила Кэтлин. – Читала кое-что.
– За пазухой вот держу. У меня и розенкрейцерские писания при себе, да наскучили уже.
Ветер сменился, волны усилились, все трое теперь шли вдоль пенной кромки прибоя.
– А у вас что за работа? – спросил негр Стара.
– Я делаю фильмы.
– А, вот оно как. – Негр помолчал. – Никогда не хожу в кино.
– Почему? – резко откликнулся Стар.
– Без толку. И детей не пускаю.
Кэтлин, готовая вступиться за Стара, не спускала с него глаз, пока он разглядывал негра.
– Фильмы бывают и хорошими, – заметила она, но слова заглушило шумом прибоя, и негр не услышал. Желая настоять на своем, она повторила, на этот раз удостоившись лишь равнодушного взгляда.
– Розенкрейцеры не одобряют кино? – спросил Стар.
– Они сами не знают, чего хотят. Нынче говорят одно, через неделю другое.
Одни лишь рыбешки знали свое предназначение – все прибывали и прибывали, хотя прошло уже полчаса. Негр с полными до краев ведрами побрел наконец к дороге – не подозревая, что ему удалось пошатнуть целую индустрию.
Стар с Кэтлин двинулись обратно к дому.
– Бедняга Самбо, – сказала Кэтлин, пытаясь развеять охватившую Стара задумчивость.
– Что?
– Разве вы не зовете негров «бедняга Самбо»?
– Мы их никак не зовем. – Стар помолчал. – У них свое кино.
В доме Кэтлин устроилась у обогревателя и принялась натягивать чулки и туфли.
– Теперь мне Калифорния нравится больше, – неторопливо произнесла она. – Я, кажется, успела изголодаться по сексу.
– Разве у нас был только секс?
– Сам знаешь, что нет.
– Мне с тобой хорошо.
Она поднялась с легким вздохом – настолько легким, что Стар его не заметил.
– Я не хочу тебя терять, – признался он. – Не знаю, что ты обо мне думаешь и думаешь ли вовсе. Наверняка догадываешься, что сердце мое умерло… – Он помедлил, раздумывая, не солгал ли. – Красивее тебя я никого не встречал уже не помню сколько лет. Не знаю цвета твоих глаз, но мне жаль весь мир…
– Прекрати, прекрати! – засмеялась Кэтлин. – Иначе я неделями не оторвусь от зеркала. У моих глаз нет цвета – мне они нужны, чтобы видеть. И я совершенно обыкновенная. Зубы неплохи для англичанки…
– Они превосходны.
– …но я и в подметки не гожусь здешним красавицам…
– А вот теперь сама прекрати! – перебил ее Стар. – Я говорю правду – и обычно не бросаю слов на ветер.
Кэтлин замерла на миг, словно вслушиваясь в себя. Взглянула на Стара, затем снова внутрь себя – и отбросила мысль прочь.
– Пора ехать, – только и сказала она.