Страница 489 из 505
– Спасибо за танец, – сказала она. – А теперь без шуток – всего доброго. – И пустилась к столу почти бегом.
Стар подошел к своей компании, где его ждали, и сел вместе с «недоступным высшим обществом», собравшимся сюда с Уолл-стрит и Гранд-стрит, из вирджинского Лондона и русской Одессы. Общество с жаром обсуждало очередного фаворита на скачках, тон задавал мистер Маркус. Стар догадывался, что пристрастие евреев к лошадям – символическое: пешие евреи годами трепетали перед верховыми казаками, и теперь обладание лошадьми стало для них знаком небывалого могущества и власти. Стар сидел со всеми, делая вид, что слушает, и даже кивал, когда к нему обращались, – и при этом не сводил глаз с дальнего стола за колоннами. Не случись все именно так – вплоть до путаницы с серебристым поясом, который он приписал не той девушке, – он принял бы все за тонко продуманный план. Однако стремление Кэтлин ускользнуть пресекало все подозрения. Она и впрямь намеревалась сбежать: прощальная пантомима у ее стола не оставляла сомнений. Она уходила – ускользала вновь.
– Сцена прощания Золушки, – язвительно ввернул Уайли. – Туфельку просят предъявить в компанию «Королевская обувь» по адресу Южный Бродвей, 812.
Стар перехватил Кэтлин в длинном верхнем холле, где среди выгороженного тяжелым шнуром пространства восседали пожилые смотрительницы, наблюдающие за входом в бальный зал.
– Это вы из-за меня? – спросил Стар.
– Мне все равно нужно идти. – Она вдруг добавила чуть ли не досадливо: – Со мной обращались так, будто я танцевала по меньшей мере с принцем Уэльским. Не сводили глаз. Один решил написать мой портрет, другой возжелал завтра со мной встретиться.
– Таково и мое желание, – негромко произнес Стар. – И оно намного сильнее, чем у того, кто вас пригласил.
– Вы так настойчивы, – проговорила она устало. – Я уехала из Англии, где мужчины только и знают, что навязывать свою волю. Думала, здесь будет иначе. Я не хочу с вами встречаться – неужели вам мало?
– Обычно этого достаточно, – согласился Стар. – Прошу, поверьте: я и без того выбит из колеи. Чувствую себя идиотом. Но я должен вас видеть, говорить с вами.
Она помолчала.
– Незачем чувствовать себя идиотом, вы для этого слишком хороши. Однако вы не можете не понимать.
– Понимать что?
– Вы же потеряли голову, выстроили вокруг меня замок из грез.
– Я готов был от вас отказаться. Пока не пришел сюда.
– Отказаться в мыслях – может быть. Но в первый же миг встречи я поняла: вы из тех, кого ко мне влечет помимо воли.
Она резко умолкла. Рядом прощались мужчина и женщина: «Передай ей привет, она такая прелесть, – щебетала дама, – и ты тоже лапочка, и вся семья чудо, и дети…» Стар не владел этим модным наречием. И не находил нужных слов.
– Вы совершенно правы, – только и сказал он, пока они шли к лифту.
– Неужели сознаетесь?
– Нет, конечно. Мне просто нравится ваша цельность, вы гармонично созданы – слова, походка, ваш облик в эту самую минуту… – Она чуть смягчилась, и в нем вновь зародилась надежда. – Завтра воскресенье. Обычно я в выходные работаю, но если вам интересен Голливуд, хотите здесь с кем-то встретиться или поговорить – я с удовольствием все устрою.
Они подошли клифту; двери открылись, но Кэтлин осталась на месте.
– А вы скромны, – заметила она. – Только и говорите что о студии и предлагаете прогуляться по Голливуду. Вы когда-нибудь бываете один?
– Завтра мне будет очень одиноко.
– Ах, бедняжка, жаль до слез. Перед ним готовы плясать чуть не все кинозвезды, а он выбирает меня.
Стар не сдержал улыбки – сам ведь подставился под удар.
Вновь открылись двери, Кэтлин сделала знак лифтеру подождать.
– Я слабая женщина. Если мы встретимся завтра, разве вы оставите меня в покое? Нет, разумеется. Сделаете только хуже, ничего хорошего не выйдет. Поэтому – вот мое решение: нет. И спасибо.
Она вошла в лифт, Стар шагнул за ней – оба улыбнулись. Лифт скользнул на два этажа вниз, в большой холл, пересеченный крест-накрест киосками и магазинчиками. В конце, сдерживаемая полицией, бурлила толпа, чьи-то головы и плечи норовили сунуться в проход. Кэтлин вздрогнула.
– Когда я пришла, на меня так странно смотрели. Будто злились, что я не знаменитость.
– Я знаю другой путь, – сказал Стар.
Они пробрались через закусочную, прошли по аллее – и очутились у автомобильной стоянки. Их окружала ясная и прохладная калифорнийская ночь, танец остался позади, и оба это почувствовали.
– Здесь жили знаменитости, – указал Стар. – Вон в тех бунгало – Джон Бэрримор и Пола Негри. А там, в высокой башне за дорогой, – Конни Талмадж.
– А сейчас тут кто-нибудь живет?
– Вместе со студиями все перебрались в пригороды… то есть в бывшие пригороды. Но и здесь я когда-то бывал счастлив.
Он не сказал, что там же, за дорогой, жила когда-то Минна с матерью.
– Сколько вам лет? – вдруг спросила Кэтлин.
– Едва помню. Скоро тридцать пять, видимо.
– Там, за столом, вас назвали юным гением.
– Меня так будут звать и в шестьдесят, – мрачно усмехнулся Стар. – Мы завтра увидимся? Вы придете?
– Увидимся. Где?
Вдруг оказалось, что встречаться негде. Кэтлин не хотела ни на частную вечеринку, ни за город, ни на пляж – хотя и посомневалась, – ни в модный ресторан. Стар понимал, что это не каприз, и со временем надеялся узнать причину. Если вдруг она дочь или сестра кого-то из знаменитостей, то ее могли попросить держаться дальше от публики.
Он предложил за ней заехать и уж тогда решить.
– Нет, не нужно, – ответила она. – Давайте здесь же, на этом месте.
Стар кивнул, указывая на арку, под которой они стояли.
Он помог Кэтлин сесть в автомобиль – за который щедрый перекупщик дал бы долларов восемьдесят – и поглядел вслед, когда машина, поскрипывая, отъехала. Толпа у входа разразилась криками при виде очередной знаменитости, и Стар постоял, раздумывая, стоит ли идти наверх прощаться.
Я, Сесилия, вновь рассказываю от своего имени. Стар в конце концов вернулся – чуть ли не в полчетвертого – и пригласил меня танцевать.
– Как дела? – спросил он, словно мы и не виделись утром. – Я тут выходил поговорить со знакомым, задержался.
Он хотел сохранить тайну – значит, встреча значила для него много.
– Прокатил его по окрестностям, – невинно продолжал он. – Даже не думал, что Голливуд так изменился.
– Неужели?