Страница 66 из 73
Пальцами в синих узелках вен сделала углубление. Сухим щелчком о край миски разбилась скорлупа, и желтки яркими солнышками легли в кратер мучного вулкана.
– Молоко добавлю потом, – пояснила бабушка. – В каждой семье свой рецепт блинов. Моя свекровь муку добавляла в последнюю очередь, а я привыкла начинать с муки. Достань-ка из ящика венчик.
Аня открыла верхний ящик стола и достала старенький венчик с деревянной ручкой. Проволока на нём уже изрядно прогнулась, ручка рассохлась и на ней появились глубокие трещины. Но избавляться от него явно не спешили. Аккуратно, по кругу бабуля Лида размешивала тесто и казалось, что венчик – продолжение её руки. И замешивала она не просто тесто, а само время, воспоминания о всех «блинных» встречах, о всех, кто дорог и кого сейчас нет рядом.
– Самое важное в жизни – доброта, – аккуратно вливая струйкой молоко, сказала бабушка. – Кто бы к тебе ни постучался в дом, будь добра к нему, покорми тем, что есть у самого.
Анна видела, что бабуле Лиде некоторые действия даются с трудом – шутка ли, восемьдесят шесть лет?! Но сейчас, замешивая тесто для блинов, она словно помолодела, сбросила с плеч тяжёлую шаль времени. Даже глаза стали ярче, а может, это от стоявших в них слезах. О чём она думала, замешивая тесто? Бабушка Лидия, словно прочитав её мысли, ответила:
– Я в эту семью попала случайно… Когда фашист к нам пришёл, мне третий год был. Малáя была, ничего не помню. Меня и брата моего здесь приютили. У мамы Зины своих четверо было, но она и для меня, и для Саши нашла уголок, как в избе, так и в сердце. Кормила, как своих, обнимала… Я родную маму-то и не помнила. Война ведь шла, время страшное, бомбёжки, огонь… Говорят, память блокируется, чтобы страшное с ума не свело. Вот и я родную маму только потом вспомнила… Во сне она ко мне приходить начала. Но тогда я мамой уже другую называла. Сперва мамой Зиной, а потом просто мамой… Сашка постарше был, он помнил… А я что? Мне тепла надо было материнского. Потом уже, как война кончилась, папа Лёша вернулся. Искали они наших настоящих родителей, запросы отправляли, да так и не нашли. Я помню разговоры про детский дом и как кричала мама Зина, и папа Лёша спорил с председателем. Только потом узнала, чего они так на него ругались, мама рассказала, когда я подросла.
Старушка посмотрела в окно так, словно кого-то видела в голубом небе. Её руки ни на миг не прекращали движений.
– Миром правит доброта… – сказала она медленно. – Никогда мама Зина не была к нам злой. Строгой – да, спрашивала со всех одинаково. Но и любила всех на равных. Сейчас иной раз доброту с попустительством путают… А доброта она всякой бывает. Иной раз осадить, приструнить тоже проявление доброты. А вот потворствовать капризам – не доброта вовсе, а вредительство.
На плите ждали своего часа четыре блинных сковороды. Бабушка проверила каждую на жар каплей воды: зашипела, значит, можно печь. Две женщины разных поколений, вооружившись лопатками, пекли блины, поочерёдно наливая тесто каждая в свои сковороды.
Тесто с мягким шипением ровно растекалось по чёрному кругу сковороды, схватывалось по краям ажурной каймой, с каждым мгновением становясь всё крепче. Пузырьки на поверхности блина лопались, образуя идеальную пористую поверхность.
– У вас блинчики идеально круглые! – восхищалась Аня, глядя на свои блины с неровными местами краями.
– И у тебя такие будут, милая. Блины ведь, как сама жизнь: с каждым разом всё ровнее получаются, всё меньше ошибок делаешь. Недаром говорят, что первый блин всегда комом. Но чем старше, тем меньше «комьев», тем лучше разбираешься в людях. Но свои первые «комья» тоже важно ценить, они учат нас поступать иначе, поступать добрее. А к себе всегда надо быть добрым, худого и без того хватит.
Бабушка ловко перевернула блин, и тот зашипел, встречаясь непрожаренной стороной с горячей сковородкой.
– И научиться вовремя переворачивать свои «блины» тоже приходит с опытом, милая. Когда надо сделать решительный шаг, поменять что-то, отпустить… Всё это понимаешь, только прожив много лет. Вначале ведь все заглядываешь под блинчик, смотришь, как он там, пропёкся или нет. Всё сомневаешься… Это потом уже чутьё тренируется, и действуешь без промедления. Всё опыт, милая, всё опыт… Не зря говорят: как бы молодость знала, как бы старость могла… Не под силу уже многое. Только тем и живём, что вашим успехам радуемся, да опыт свой передаём…
– Как вы просто всё объясняете, – улыбнулась Аня.
– А жизнь она чаще всего и есть такая: простая. Люди ведь сами усложняют её, придумывают, подумывают. Вот блин, он и есть блин. Основа у него одна: яйца, молоко, мука. А начинки всякий по вкусу выбирает. Только без правильной основы и начинка не нужна будет…
– А какую основу надо?
– Любовь, доброта, честность… Щепотку смелости, пол-ложки терпения, да смазать всё верой… Вот и получится румяный блин. А начинка – это то, чем день свой наполняешь.
Анна аккуратно переворачивала свои блинчики и думала о том, что не поступи тогда незнакомая ей бабушка Зина по-доброму, не пусти чужих, по сути, детей под своё крыло, и может, не разрослось бы семейное древо, не шелестели бы ветка к ветке в унисон. Вот, значит, поступать по-доброму. Сквозь века доброта просачивается, сквозь поколения жизнь меняет. Но меняет только к лучшему, только к светлому. И что это, если не чудо: из простой основы сотворить себе счастье?