Страница 92 из 94
Минуло, как ей показалось, немало времени, прежде чем он подошел, зато момент был самый подходящий: рядом с ней оказалось свободное кресло, которое он тут же занял.
– Хочу немного побеседовать с самой прелестной девушкой. Весь вечер только об этом и думал, но не мог вырваться.
Джозефине захотелось припасть щекой к блестящей коже его портупеи; ей хотелось, чтобы он положил голову ей на колени. Вся ее жизнь острием указывала на этот момент. Она знала, чего ему не хватает, и подарила ему именно это: не слова, а теплую, восхищенную улыбку, которая говорила: «Я твоя – только позови; я сдаюсь». В этой улыбке не было ни тени самоуничижения, потому что ее прелесть говорила за них обоих, излучая грядущую радость, уже витавшую между ними.
– Кто вы? – спросил он. – Я думал, вы цветок, и удивлялся, почему вас оставили в кресле.
– Vive la France, – застенчиво произнесла Джозефина. Ее взгляд опустился ему на грудь. – Вы и марки коллекционируете или только монеты?
Он рассмеялся:
– Приятно наконец-то встретиться с американской девушкой. Я надеялся, что меня посадят напротив вас, чтобы я мог полюбоваться.
– Я видела только вашу руку. И еще, кажется, зеленый браслет.
Потом он предложил:
– Давайте сходим куда-нибудь вечером, не возражаете?
– У нас так не принято. Я еще школьница.
– Тогда днем. С удовольствием наведаюсь в какую-нибудь чайную, где можно потанцевать и послушать новые мелодии. Последнее, что я слышал, – это «В ожидании „Роберта Ли“»[72].
– Няня мне пела ее вместо колыбельной.
– Когда вам удобно?
– Боюсь, вам придется собрать компанию. Ваша тетушка, миссис Дайсер, очень строга.
– Все время забываю, – спохватился он. – Сколько же вам лет?
– Восемнадцать, – сказала она, прибавив себе месяц. На этом месте их кто-то перебил, и вечер для нее закончился. Смокинги, в которых пришли молодые люди, имели траурный вид рядом с яркой парадной формой. Кое-кто из этих юнцов настойчиво добивался внимания Джозефины, но она, ослепленная небесной голубизной, предпочла остаться в одиночестве.
«Вот оно», – нашептывал ей внутренний голос. Остаток вечера и следующий день она провела в каком-то трансе. Еще одни сутки – и она его увидит: сорок восемь часов, сорок, тридцать… От слова «пресыщение» ее разбирал смех; никогда в жизни она не испытывала такого душевного подъема, такого предвкушения. Благословенный день прошел в дымке волшебной музыки и по-зимнему мягких огней, в салонах автомобилей, где ее колено дрожало у верхнего края шнуровки его ботинка. Она гордилась, что во время танцев на них устремлялись все взоры; она гордилась им даже в те минуты, когда он танцевал с другими.
«Наверняка он считает меня слишком юной, – переживала она. – Потому и молчит. Скажи он хоть слово, и я брошу школу; я готова хоть сегодня с ним сбежать».
Занятия в школе начинались на следующий день, и Джозефина поспешила написать матери:
Дорогая мама, позволь мне, пожалуйста, в рождественские каникулы задержаться на несколько дней в Нью-Йорке. Кристина Дайсер приглашает меня недельку погостить у нее; тогда на Чикаго у меня останется целых десять дней. Главная причина в том, что в Метрополитен-опере дают вагнеровское «Кольцо нибелунга», но если я сразу отправлюсь домой, то успею послушать только «Золото Рейна». Кроме того, у меня заказаны два вечерних платья, которые еще не готовы…
Ответ пришел с обратной почтой:
…Потому что, во‑первых, на рождественские каникулы приходится твое восемнадцатилетие и папа очень расстроится, если в день своего рождения ты впервые окажешься вдали от нас; во‑вторых, я совсем не знаю этих Дайсеров; в‑третьих, я запланировала в твою честь небольшой танцевальный вечер, но одна не справлюсь; и, наконец, мне думается, ты слегка покривила душой. На рождественской неделе в чикагской Гранд-опере дают…
Между тем капитан Эдвард Дайсер прислал Джозефине цветы и несколько учтивых записок, показавшихся ей переводами с французского. Отвечать в том же духе она постеснялась и прибегла к сленгу. Французское воспитание и военные подвиги, которые пришлись на то время, когда Америка неслась навстречу эпохе джаза, поставили его в ряды более чопорного, более учтивого поколения, нежели ее собственное, хотя ему было всего двадцать три года. Интересно, что бы он сказал о таких убожествах, как Тревис де Коппет, Бук Чаффи и Луи Рэндалл? За два дня до каникул он написал еще раз, чтобы узнать, когда отбывает ее поезд.
Это было уже кое-что, и семьдесят два часа она жила ожиданием, не в силах даже просмотреть бесчисленные приглашения и отложенные до лучших времен письма, на которые собиралась ответить перед отъездом. Но в день отъезда Лиллиан принесла ей номер «Городского сплетника» с карандашными пометками; судя по его плачевному виду, журнал ходил по рукам в школе.
Ходят слухи, что некий папаша-фрачник, изрядно раздосадованный матримониальным выбором своей старшенькой, благосклонно взирает на то, что его вторую дочку постоянно видят в обществе молодого человека, который недавно прославился военными подвигами во французской армии…
Капитан Дайсер к поезду не пришел. И цветов не прислал. Лиллиан, которая любила Джозефину как частичку самой себя, рыдала в вагонном купе. Джозефина ее утешала:
– Поверь, дорогуша, мне это безразлично. У меня шансов не было, я ведь школьница, как и ты. Все нормально.
А сама долго не смыкала глаз, когда Лиллиан уже видела десятый сон.
Восемнадцать – это был такой многообещающий рубеж: «Когда мне исполнится восемнадцать, я смогу…», «До восемнадцати лет ни одна девушка…», «В восемнадцать лет начинаешь совершенно по-иному смотреть на вещи». Последнее, во всяком случае, оказалось правдой. Джозефина смотрела на рождественские приглашения как на просроченные счета. Скорее по привычке, не вдаваясь в подробности, она пересчитала их: двадцать восемь балов, девятнадцать ужинов вкупе с походами в театр, пятнадцать чаепитий и приемов, дюжина обедов, несколько разномастных предложений, от раннего завтрака в клубе «Веселье по-йельски» до катания на санках в Лейк-Форесте, в общей сложности семьдесят восемь штук, а если добавить сюда небольшой танцевальный вечер, который готовила она сама, – семьдесят девять. Семьдесят девять обещаний веселья, семьдесят девять предложений совместного досуга. Набравшись терпения, она сидела, выбирала, взвешивала и в сомнительных случаях советовалась с матерью.