Бэзил и Джозефина

Он, похоже, расстроился еще сильнее; лицо его омрачилось такой печалью, что Джозефина невольно подалась к нему, но он тут же занес ногу над перекладиной.

– Хорошо. Сменим тему, – сдалась она. – До чего же здесь унылые места, верно? В Лейк-Форесте я считалась легкомысленной, и родители сослали меня в это захолустье, где я целый месяц промучилась от убийственного безделья. А вчера выглянула в окошко – и увидела вас.

– Что значит «легкомысленной»? – не понял он.

– Ну, кокеткой, что ли, вертихвосткой.

Он выпрямился, не оставляя сомнения в своих намерениях.

– Мне в самом деле пора. Понятно, что в женском вопросе я полный профан, но тут уж ничего не попишешь.

– Завтра встретимся?

– Боже упаси!

Джозефина разозлилась; дневной запас безропотности иссяк. Холодно кивнув, она стала удаляться по аллее.

– Подожди!

Теперь, когда их разделяло тридцать футов, его робость как рукой сняло. Джозефина с трудом преодолела искушение броситься назад.

– Завтра я буду здесь, – равнодушно бросила она.

Неспешно приближаясь к дому, она осознала – скорее благодаря интуиции, нежели логике, – что какие-то вещи остаются за гранью ее понимания. Обычно робкие молодые люди не вызывали у нее интереса; робость – это непростительный грех, белый флаг, отказ от борьбы. Но сейчас, когда незнакомец скрылся из виду, она представила его таким, каким он явился ей вчера: беззаботным, пусть даже высокомерным, но вполне жизнерадостным. В который раз она задалась вопросом: неужели склока между их семьями могла так повлиять на его настрой?

Несмотря на их бесплодную беседу, она пребывала в отличном расположении духа. Казалось, само сияние заката внушало ей, что завтра все получится. Гнетущее ощущение, что она чахнет в этой дыре, улетучилось. Парень, который прошел вчера под ее окном, был способен на все: на любовь, на сильные страсти, даже на отчаянное безрассудство, устоять против которого она не могла.

Мать поджидала ее на веранде.

– Я хотела поговорить с тобой наедине, – сказала она, – потому что тете Глэдис, как мне кажется, было бы обидно видеть твою радость. Завтра мы возвращаемся в Лейк-Форест.

– Мама!

– Завтра Констанс объявляет о своей помолвке и о бракосочетании, которое состоится через десять дней. Малькольм Либби работает в Государственном департаменте; его отправляют за границу. Чудесно, правда? Твоя сестра сегодня распахнет для гостей двери нашего дома в Лейк-Форесте.

– Замечательно. – После секундного промедления Джозефина повторила с большей убежденностью: – Просто замечательно.

Лейк-Форест – от предвкушения у нее зашлось сердце. Но чего-то здесь не хватало, как будто биг-бенд пропустил коронное соло на трубе. В течение пяти недель она всеми фибрами души ненавидела Островную Ферму, а сейчас, в подступающих сумерках, вдруг испытала нечто похожее на жалость и слегка устыдилась предстоящего дезертирства.

За ужином это странное ощущение не проходило. Джозефину время от времени охватывали радужные предчувствия, которые начинались словами: «Как здорово будет…» – но блистательные перспективы быстро тускнели, сменяясь покоем сродни покою этих мичиганских вечеров. Вот чего не хватало в Лейк-Форесте – покоя, на фоне которого случаются события и возникают люди.

– Нам предстоит множество хлопот, – сказала ей мать. – Сначала у нас в доме соберутся подружки невесты, потом нужно будет дать несколько приемов и наконец отпраздновать венчание. Зря мы не уехали сегодня вечером.

Джозефина сразу же ушла к себе в комнату и села у окна, вглядываясь в темноту. Надо же – все лето насмарку. Случись вчерашнее приключение пораньше, она бы уехала с чувством, что время прошло не напрасно. «Зато там будут мальчики… – успокаивала она себя. – Риджвей Сондерс».

Ей слышались их самоуверенные речи, от которых – она вдруг поняла – вянут уши. До нее дошло, что сожалеет она не о потерянном прошлом, но о потерянном будущем, не о том, чего не случилось, а о том, чему уже не бывать. Джозефина встала, учащенно дыша.

Вскоре она вышла из дому через боковую дверь, пересекла лужайку и оказалась у калитки садовника. Заслышав робкий оклик Дика, она не отозвалась. Было темно и свежо; казалось, лето уносится от нее прочь. Словно пустившись вдогонку, она ускорила шаг и десять минут спустя уже стояла у особняка Доррансов, скрытого зазубренными очертаниями сосен. Когда она распахнула калитку, с веранды донесся голос:

– Добрый вечер. Не вижу, кто там.

– Это девушка, которая бесцеремонно повела себя сегодня днем.

Джозефина услышала, как у него перехватило дыхание.

– Можно присесть на ступеньку? Вот здесь, хорошо? На безопасном расстоянии. Я пришла попрощаться – завтра мы уезжаем домой.

– Неужели? – Она не поняла, что выражает его тон: расстройство или облегчение. – Здесь наступит тишина.

– Просто хотела объясниться, чтобы вы не подумали, будто я сегодня вела себя нагло. Обычно меня привлекают более раскованные молодые люди, но раз уж здесь, кроме нас двоих, никого больше нет, я решила, что мы сумеем подружиться, чтобы не терять понапрасну время, которого, собственно, и не осталось.

– Ясно. – Немного помолчав, он спросил: – Чем будешь заниматься в Лейк-Форесте? Вертеть… хвостом?

– Да какая разница? Полтора месяца вычеркнуты из жизни.

Она услышала его смех.

– Подозреваю, что кое-кому это даром не пройдет, – сказал он.

– Хотелось бы надеяться, – мрачно выговорила Джозефина, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

Все шло наперекосяк. Все было против нее.

– Можно мне пересесть на качели? – неожиданно попросила она.

Раздался скрип; мягкая скамья, подвешенная на цепях, остановилась.

– Нет, прошу тебя, не надо. Неприятно это говорить, но мне придется уйти, если ты пересядешь. Давай лучше побеседуем про… Ты любишь лошадей?

Джозефина резко поднялась, взлетела по ступеням и направилась в тот угол, где сидел он.

– Нет, – ответила она. – Если уж на то пошло, я люблю, когда меня любят.

В лунном свете, что забрезжил над лесом, его лицо заметно осунулось. Он вскочил, а потом взял ее за локти и медленно привлек к себе.

– Ты просто любишь целоваться, – процедил он. – Я это понял, как только увидел твои губы… это самовлюбленное, самонадеянное выражение, которое…

Бессильно уронив руки, он отпрянул и в ужасе отмахнулся.