Бэзил и Джозефина

На другой день, мысленно рисуя себе каждую подробность, уточняя каждый повод для ревности, засевшей у него в голове, завидуя даже их единению в тамбуре перед лицом грозивших неприятностей, Бэзил отправился в школу мисс Бичер. Ослепительная и сияющая, еще более таинственная и желанная, чем прежде, несущая свои грехи, как звезды, Минни спустилась к нему в белом форменном платье, и его сердце екнуло от доброты ее глаз.

– Чудесно, что ты здесь, Бэзил. Я потрясена, что ко мне первой приехал поклонник. Все мне завидуют.

С четырех сторон их обступили застекленные двери от пола до потолка. Стояла жара. Еще через три отсека Бэзил увидел другую пару – девушку и, как пояснила Минни, ее брата: время от времени они беззвучно двигались и жестикулировали, такие же ненастоящие в своей тесной оранжерее, как бумажные цветы в вазе на столике. Бэзил нервно расхаживал из угла в угол:

– Минни, когда-нибудь я хочу прославиться… ради тебя. Понятно, что сейчас я тебе надоел. Не знаю, как это случилось, но кто-то вмешался… не важно. Спешить некуда. Но я хочу, чтобы ты… ох… запомнила меня как-то по-другому: постарайся думать обо мне, как раньше, не считай меня очередным отвергнутым воздыхателем. Возможно, в ближайшее время нам лучше не видеться, я имею в виду осенний бал. Знаешь, подожди, пока я не совершу какой-нибудь подвиг или достижение, – тогда мне будет что предъявить, и я смогу сказать, что сделал это ради тебя.

Это был напрасный и жалкий детский лепет. Когда Бэзила от безысходности стали душить слезы, он взял себя в руки. На лбу выступил пот. Бэзил сидел на стуле, а Минни – у противоположной стены, на диване; она уставилась в пол и несколько раз повторила:

– Неужели нельзя просто остаться друзьями, Бэзил? Я всегда считала тебя самым надежным другом.

Встреча близилась к концу; Минни преспокойно встала:

– Не хочешь посмотреть часовню?

Они поднялись наверх, и Бэзил без интереса заглянул в темное замкнутое пространство; Минни, живая и благоуханная, стояла в полуметре от его плеча. Когда это замогильное свидание кончилось, он почти обрадовался и вышел из школы на свежий осенний воздух.

В Нью-Хейвене Бэзил обнаружил у себя на столе два письма. Одно извещало, что он провалил экзамен по тригонометрии и не может быть допущен к игре. Во втором была фотография Минни, которая ему понравилась еще в Мобиле и была заказана им в двух экземплярах. Сначала его озадачила надпись: «М. Л. от Э. Г. Л. Б. Поезда вредны для сердца». Затем он вдруг понял, что произошла путаница, и бросился на кровать, сотрясаясь от неудержимого хохота.

Три недели спустя, получив допуск и пересдав экзамен по тригонометрии, Бэзил начал с тоской оглядываться вокруг, чтобы понять, осталось ли для него хоть что-то в этой жизни. Со времени первого печального года обучения в школе Сент-Реджис он не переживал такого уныния, но сейчас, по крайней мере, начал сознавать, что представляет собой Йель. В нем заново пробудились романтические мысли: сперва исподволь, а затем с нарастающей решимостью Бэзил стал погружаться в университетскую атмосферу, которая так долго питала его мечты.

«Хочу возглавить газету „Ньюс“ или „Рекорд“, – октябрьским утром подумало его прежнее воплощение, – хочу выиграть первенство по футболу, хочу стать членом общества „Череп и кости“».

Всякий раз, когда у него перед глазами возникало видение Минни и Лемойна в купе поезда, Бэзил повторял эту фразу, как заклинание. Он сгорал со стыда, вспоминая, как задержался в Мобиле, а дальше следовали длинные вереницы часов, почти совсем не занятых мыслями о Минни.

Бэзил пропустил половину футбольного сезона первокурсников и без особой надежды присоединился к резервным игрокам на Йельском стадионе. Затерявшись в своем черно-белом футбольном свитере Сент-Реджиса среди пестрого разнообразия выпускников сорока школ, он с завистью смотрел на два десятка счастливцев в голубой форме Йеля. К концу четвертого дня Бэзил уже смирился со своей скромной ролью, но тут голос Карсона, помощника тренера, вдруг выделил его из толпы статистов.

– Кто сейчас выполнил эти передачи?

– Я, сэр.

– Что-то я тебя не припомню.

– Меня только что допустили к игре.

– Знаешь, как подавать сигналы?

– Да, сэр.

– Тогда веди команду на поле; энды[43] – Кратч и Биспам, таклы…[44]

Через минуту Бэзил услышал в морозном воздухе свои отрывистые выкрики: «Тридцать два, шестьдесят пять, шестьдесят семь, двадцать два…»

Они были встречены волной смеха.

– Минуту! Где ты научился подавать такие сигналы? – спросил Карсон.

– У нас был тренер из Гарварда, сэр, а что?

– Оставь эти хотоновские штучки. Ты ребят до колик доведешь.

Через несколько минут им приказали надеть шлемы.

– Где же Уайт? – забеспокоился Карсон. – Хвосты сдает, да? Ладно, тогда ты, в черно-белом свитере, как твоя фамилия?

– Ли.

– Будешь подавать сигналы. Проверим, чего ты стоишь в деле. Вы, ребята, гарды[45] и таклы[46], вполне доросли до студенческого уровня. Держи их в полной готовности, как там тебя?..

– Ли.

Они выстроились; мяч был на двадцатиярдовой линии у первокурсников. Им разрешалось сделать неограниченное количество даунов[47], но, когда после нескольких розыгрышей они практически не сдвинулись с места, мяч передали первой команде.

«Ну все! – подумал Бэзил, – конец мне».

Но через час, когда они вышли из автобуса, с ним опять заговорил Карсон:

– Ты сегодня взвешивался?

– Да, во мне сто пятьдесят восемь фунтов.

– Послушай моего совета: кончай играть, как школяр. Ты всего-навсего останавливаешь противников. А вот если будешь их валить, они быстро выдохнутся. Ногой бить умеешь?

– Нет, сэр.

– Очень плохо, что до сих пор не научился.

Через неделю имя Бэзила прозвучало в списке тех, кто едет в Андовер. Два квотербека, Дацингер и некий Эпплтон, похожий на жесткий резиновый мячик, оказались в первом составе, а Бэзил смотрел игру с боковой линии, но, когда в следующий вторник Дацингер на тренировке сломал руку, Бэзила вызвали в тренерский штаб.