Страница 90 из 317
Когда смотрю назад, мне странно вспоминать, как быстро я усвоил нравы этих чудовищ и снова приобрел их доверие. Конечно, бывали с ними и стычки, и на мне до сих пор видны следы укусов, но в общем и целом они достаточно быстро прониклись благоговейным уважением к моему искусству бросать камни и орудовать топором. Слепая преданность моего человека-сенбернара была для меня бесконечно драгоценной. Я увидел, что степень их уважения основывалась главным образом на способности наносить глубокие раны. Говоря искренне, совсем без хвастовства, я пользовался самым привилегированным положением в островном обществе. Один или двое из них, в ссорах получившие от меня в подарок недурные шрамы, были враждебно ко мне настроены, но злоба у них проявлялась главным образом в гримасах, да и то за моей спиной и на почтительном расстоянии.
Гиеносвин избегал меня; я зорко следил за ним. Мой верный собако-человек страстно ненавидел и боялся его. Эта ненависть как бы срослась с его привязанностью ко мне. Скоро для меня стало очевидным, что мой враг отведал вкуса крови и пошел по стопам леопардочеловека. Где-то в лесу он устроил себе берлогу и поселился в одиночестве. Я попробовал один раз склонить звериный люд к охоте за ним, но мне недоставало авторитета, чтобы заставить их всех действовать для достижения одной цели. Я не раз пытался подойти к его берлоге и напасть на него врасплох, но он был так осмотрителен, что, видя или чуя меня, тотчас же скрывался. Своими скрытыми засадами он сделал опасной для меня и всех моих союзников каждую лесную тропинку. Собакочеловек почти никогда не решался оставлять меня одного.
В первый месяц звериный люд вел себя вполне приличным человеческим образом сравнительно со своим последующим поведением, и к одному или двум из этих созданий, не считая моего собачьего приятеля, я даже чувствовал дружескую снисходительность. Маленькое розовое ленивцеподобное существо проявляло ко мне робкую привязанность и всюду следовало за мной. Сатиресса приносила мне фрукты. Обезьяночеловек по большей части досаждал мне. Он утверждал, что раз у него пять пальцев и у меня пять пальцев, то мы с ним – ровня, и вечно болтал со мной, тараторя самый невообразимый вздор. Только одна вещь забавляла меня в нем: он обладал отменной способностью выдумывать новые слова. Мне кажется, он полагал, что истинное назначение человеческой речи заключается в произнесении бессмысленных слов. Эти бессмысленные слова назывались им большими мыслями – в отличие от маленьких мыслей, под которыми подразумевались здравые, обыденные интересы жизни. В тех случаях, когда я делал какое-либо непонятное для него замечание, оно всегда ужасно нравилось ему, он просил меня сказать его еще раз, выучивал его наизусть и уходил, повторяя, перепутывая и переставляя слова. Он говорил его всем своим участливым собратьям. Ко всему, что было просто и понятно, он относился с легким презрением. Я придумал несколько забавных «больших мыслей» специально для него. Теперь он кажется мне самым глупым существом, какое когда-либо приходилось встречать в жизни. Он самым удивительным образом развил в себе отличительную человеческую глупость, не потеряв при этом ни одной сотой глупости прирожденной обезьяны.
Все это было в первые недели моей одинокой жизни в среде зверолюдей. Все это время они следовали привычкам, установленным Законом, и вели себя внешне благопристойно. Только один раз я нашел нового кролика, растерзанного на куски, – за этим, конечно, стоял гиеносвин. Впервые, ориентировочно в мае, я ясно заметил увеличивающуюся разницу в их говоре и манере держать себя, растущую неясность произношения, нерасположение к человеческой речи. Болтовня обезьяночеловека, хоть и приросла в освоенных им звуках, становилась все менее и менее понятной, все более и более обезьяньей. Остальные, казалось, также потеряли дар речи, но хотя бы понимали то, что я говорил. Можете ли вы себе представить, как когда-то ясный и определенный язык вдруг стал постепенно расплываться, терять форму и смысл, снова становиться одними обрывками звуков? Прямохождение тоже представляло для них все более трудную задачу. Хотя они, видимо, стыдились этого, но я временами натыкался то на одного, то на другого бегущего на четвереньках и уже совершенно неспособного вернуться к вертикальному положению. Они также стали еще более неуклюжим образом держать предметы, пили, лакая воду, ели, обгладывая и грызя, с каждым днем огрубевали и упрощались. Я видел собственными глазами то, о чем говорил мне Моро как «об упорных звериных инстинктах». Они возвращались к первобытному состоянию на диво быстро. Им стало не до былых потешных приличий, да и установленная прежде моногамия явно трещала по швам. Закон терял силу. Мой собакочеловек незаметно превратился снова в обычную собаку; с каждым днем он становился все более немым, четвероногим, обросшим шерстью. Мне трудно было уследить, как постепенно совершилось перерождение моего протеже в гуляющего у ног пса. Так как небрежность и беспорядок в среде звериного люда с каждым днем возрастали, и шалаш, бывший всегда достаточно неприятным, стал теперь уже окончательно омерзительным в плане жилых условий, я решил покинуть его и, обойдя весь остров, построил себе шалаш из сучьев среди черных развалин изгороди Моро. Воспоминание о боли, похоже, делало это место самым безопасным для меня убежищем от звериного люда.
Нет никакой возможности подробно описать каждый шаг их падения; рассказать, как с каждым днем уменьшалось их сходство с людьми; как они понемногу разоблачались, вплоть до последнего клочка одежды, как их голые тела стали вновь обрастать волосами, лбы – западать, а лица – вытягиваться вперед; как та получеловеческая близость, которую я позволил себе с некоторыми из них в первый месяц своего одиночества, стала впоследствии для меня одним из ужаснейших воспоминаний.