Создатели монстров

Глава 19. «Пляжная вечеринка» Монтгомери

Покончив с этим делом, смыв кровь и поев, мы с Монтгомери удалились в маленькую комнату и принялись в первый раз серьезно обсуждать наше положение. Уже приближалась полночь. Он был почти трезв, но с трудом мог собраться с мыслями. Он слишком привык во всем полагаться на Моро. Не думаю, чтобы ему когда-либо приходила в голову мысль о том, что доктор может умереть. Смерть патрона тяжело ударила по нему, разрушив образ жизни, сделавшийся его второй натурой в продолжении десяти или более лет, проведенных на острове. Он говорил неопределенно, уклончиво отвечал на вопросы и пускался в общие рассуждения.

– Как глупо устроен свет, – разглагольствовал он. – Жизнь – такая бессмыслица! У меня вовсе не было жизни. Удивляюсь, когда это она начнется! Шестнадцать лет я барахтался под надзором нянек и учителей, исполняя их милую волю, пять лет в Лондоне без устали зубрил медицину, скверно питался, жил в уголке с клопами, щеголял в обносках – разве странно, что я пристрастился к выпивке? Ну да, совершил разок глупость – да я ведь не знал ничего лучшего, – и был выброшен на этот скотский остров. Десять лет здесь… Ради чего все это, Прендик? Мы что, мыльные пузырьки, выдуваемые ребенком?

Мне было трудно заткнуть его словесный поток.

– Нужно подумать о том, как убраться отсюда, – сказал я.

– А оно нам надо – убираться? Я натуральный изгой. Куда я подамся? Вам-то, может, и есть куда, Прендик… Бедный старый Моро! Могу ли я бросить его здесь, чтобы зверье все кости ему обглодало? Да и потом, что будет с теми созданиями, которые произведены более-менее удачно? Что станет с

лучшей частью

звериного люда?

– Обсудим это завтра, – заключил я. – Полагаю, нужно сделать из хвороста костер и сжечь его тело вместе с остальными. Почему вы так печетесь о зверолюдях? Моро упомянул, что вы их ненавидите. Какая разница, что с ними здесь станет?

– Не знаю. Думаю, переделанные хищники рано или поздно проявят себя по-скотски. Но нельзя убивать всех, нет-нет, нельзя. Против этого взывает наша человечность… Боже, Прендик, дайте им шанс! Они изменятся. Я уверен – изменятся!

Он продолжал говорить таким бессодержательным образом, покуда я не почувствовал, что теряю терпение.

– Черт бы побрал вашу жестокость, Прендик! – воскликнул он на какое-то мое резкое замечание. – Разве вы не видите, что мое положение куда хуже вашего?

Он встал и пошел за бренди.

– Пейте, – сказал он, вернувшись. – Пейте же, вы, логично рассуждающий безбожник с бледным лицом святого.

– Не буду, – сказал я злобно, усаживаясь и разглядывая его освещенную желтоватым светом лампы физиономию, покуда он напивался до состояния болтливого гонора. Увы, но практика показала, что в компании выпивающих людей я слишком быстро и сильно утомляюсь.

Он снова пустился в защиту зверолюдей и М'линга. М'линг, по его словам, «на всем этом свете распоследняя тварь, всерьез уважающая и любящая меня». Вдруг по красному лицу Монтгомери будто проползло озарение.

– И как я только раньше не догадывался, – сказал он, пошатываясь, вставая на ноги и хватая бутыль с бренди, и я вмиг сообразил, что у него за намерения.

– Вы не дадите напиться этому животному, – сказал я, вставая лицом к лицу перед ним.

– Животному? – воскликнул он. – Вы сами животное. Всяк, кто может держать стакан в руке прямо, – человек… Прочь с дороги, Прендик!

– Ради бога… – начал было я.

– Прочь с дороги! – завопил он, выхватывая неожиданно револьвер.

– Отлично! – бросил я язвительно, отойдя в сторону, уже наполовину решившись на него напасть, когда Монтгомери брался нетвердой рукой за задвижку двери. Впрочем, помня о сломанной руке, я сдержался. – Вы сами обратились в скотину, так и отчаливайте к ним.

Он распахнул дверь и стал вполоборота ко мне, освещенный с одной стороны желтым светом лампы, а с другой – бледным сиянием луны. Его глазные впадины казались черными пятнами под густыми бровями.

– Вы, Прендик, напыщенный дурак, совсем осел! Вы вечно чего-то боитесь и что-то воображаете. Мы стоим на краю пропасти. Я обещаю завтра же перерезать себе горло – мне ничего другого не остается. Но сегодня вечером я закачу себе отличную вечеринку!

Отвернувшись, Монтгомери вышел.

– М'линг! – закричал он. – М'линг, старина!..

Три смутные фигуры, освещенные серебристым оком луны, шли по краю темнеющего вдалеке пляжа. Одна из них была в белой одежде, остальные две казались черными пятнами. Они остановились, таращась в нашу сторону. Затем я увидел сгорбленные плечи М'линга, огибавшего угол дома.

– Пейте! – кричал Монтгомери. – Пейте, вы, звери. Пейте и становитесь людьми. Черт возьми, я умнее всех. Моро забыл про это. А это последнее испытание. Пейте, говорю вам. – Размахивая бутылкой, он побежал рысцой на запад вместе с М'лингом, вставшим между ним и тремя следовавшими за ними неясными фигурами.

Я подошел к двери. Их было уже трудно рассмотреть в туманном лунном свете, но вот Монтгомери остановился. Я увидел, как он потчевал М'линга бренди и как все пять фигур слились в один сплошной клубок.

– Пойте, – услышал я возглас Монтгомери, – пойте все вместе: «А не пошел бы этот Прендик куда подальше»! Вот, хорошо! А ну, ребята: «Черт побери Прендика»!

Черный клубок разбился на пять отдельных фигур, и они медленно удалялись от меня вдоль озаренного лунным светом берега. Каждая из них вопила на свой собственный лад, выкрикивая в мой адрес всевозможные ругательства, давая выход своему пьяному запалу.

Вскоре я услышал вдалеке голос Монтгомери, командующего: «Напр-р-раво марш!» С криками и завываниями они исчезли в темноте прибрежных деревьев. Мало-помалу голоса их перестали быть слышны – мирное великолепие ночи захлестнуло округу. Луна миновала меридиан и клонилась к западу – полная, ярко сиявшая в полете по безоблачному голубому небу. У моих ног расстилалась тень от стены – шириной в ярд и черная, как чернила. Море на востоке казалось бесцветно-серым и таинственным, и между ним и тенью вспыхивал и горел серый песок берега. Объяснить иллюминацию было просто – песок сплошь состоял из гранул вулканического стекла и кристаллов лавового происхождения. Казалось, что весь пляж усыпан бриллиантами. За мной ярким красноватым огнем горела керосиновая лампа.