Страница 77 из 317
Я хотел было пойти дальше, но он продолжал стоять в нерешительности. Заметив это, я отошел вперед на такое расстояние, что уже не видел кроличьих останков.
– Идемте, – позвал я его.
Он мгновенно очнулся и направился ко мне.
– Видите, – проговорил он полушепотом, – предполагается, что все они проникнуты мыслью о том, что им нельзя есть ничего бегающего по острову. Если кто-то из них отведает крови…
Мы молча шли некоторое время.
– Удивляюсь, как это могло случиться, – сказал Монтгомери, обращаясь сам к себе. – Вчера я выкинул фортель, – прибавил он, помолчав немного. – Мой слуга… Я показал ему, как правильно свежевать и стряпать кролика. Это странно… Я видел, как он облизывал свои руки… Никогда не замечал за ним такого раньше. Нужно положить этому конец. Я должен рассказать обо всем Моро.
На обратном пути к дому Монтгомери не мог думать ни о чем другом.
Моро отнесся к происшедшему еще серьезнее него, и их очевидный страх невольно передался и мне.
– Нужно принимать меры, – сказал Моро. – Лично у меня нет ни малейшего сомнения, что виновник этого – леопардочеловек. Но как это доказать? Очень жаль, Монтгомери, что вы не приберегли ваших гастрономических наклонностей для себя; можно было отлично обойтись без таких возбуждающих новшеств. Мы сами теперь рискуем обратиться в блюдо.
– Я был ослом, – сознался Монтгомери. – Но теперь дело сделано. Помните, вы сами сказали, чтобы я приобрел их.
– Мы должны сразу все выяснить, – сказал Моро. – Если что-то случится, М'линг ведь сумеет сам защитить себя?
– Я вовсе не так уверен в М'линге, а я как будто достаточно хорошо его знаю.
В тот же день Моро, Монтгомери, я и М'линг отправились на противоположную сторону острова, к хижинам в овраге. Мы трое были вооружены. У М'линга был небольшой топор, которым он обыкновенно рубил дрова, и несколько пачек проволоки. У Моро через плечо висел огромный пастуший рог.
– Вы увидите сбор звериного люда, – сказал мне Монтгомери. – Интересное зрелище.
Моро за всю дорогу не произнес ни слова, и его решительное, окаймленное сединой лицо хранило угрюмое выражение.
Мы перебрались через овраг, по которому протекал горячий дымящийся источник, и, пройдя извилистой тропой сквозь тростники, достигли обширного, ровного пространства, покрытого густым слоем желтоватого порошка. Это, по-видимому, была сера. Вдали за поросшей сорной травой отмелью сверкало море. Мы добрались до места, имевшего вид естественного амфитеатра, и все четверо остановились. Моро протрубил в рог. Раздавшиеся звуки нарушили сон тропического полдня. Легкие ученого, похоже, отличались отменным здоровьем. Призывные звуки с оглушительной силой разносились все сильнее и сильнее посреди эха, вторящего им со всех сторон.
– Уф! – выдохнул Моро, опуская изогнутый инструмент.
В желтых тростниках послышался шорох, и из густой зеленой заросли на болоте, по которому я бежал накануне, раздались звуки голосов. Затем с трех или четырех сторон этого покрытого серой пространства показались странные фигуры спешащих к нам животных-людей.
Меня снова охватило чувство ужаса, когда я увидел, как один за другим волочащейся походкой появлялись эти чудовища из-за деревьев и тростников. Но Моро и Монтгомери взирали на них хладнокровно, и я инстинктивно держался рядом с ними.
Первой прибежала сатиресса – удивительно ирреальная, несмотря на отбрасываемую тень и взбиваемую копытами пыль. За ней появилось из-за тростников новое страшилище – смесь лошади и носорога; оно и сейчас, приближаясь, жевало солому. Вслед за ним появились человек-кабан и волколюди. Так, потихоньку, стягивались и остальные. Все страшно торопились. Подходя ближе, они принялись низко кланяться Моро и, не обращая внимания друг на друга, петь отрывки второй половины Закона:
– Он властитель в Доме Боли, он умеет создавать, он умеет поражать…
Приблизившись на расстояние тридцати шагов, они вдруг попадали на землю и, стоя на локтях и коленях, принялись посыпать голову песком. Вообразите только эту картину: нас, троих людей, одетых в синие одежды, рядом с безобразным темнолицым слугой, стоящих под обширным, залитым солнцем небом и окруженных сборищем подобострастно жестикулирующих страшилищ, одних – предельно похожих на людей, кроме еле уловимых гримас и жестов, других – каких-то калек и, наконец, третьих – так странно обезображенных, что они походили на болезненные видения из самых ужасных кошмаров. И позади, с одной стороны – колеблющиеся очертания тростников, с другой – чаща пальм, отделяющая нас от оврага с его пещерами, а к северу – туманный горизонт Тихого океана.
– Шестьдесят два, шестьдесят три, – считал Моро, – недостает четверых!
– Я не вижу леопардочеловека, – сказал я.
Моро снова протрубил в большой рог, и при звуке его зверолюди стали извиваться и ползать по земле.
И вот, прокрадываясь из камышей, пригибаясь и стараясь украдкой присоединиться к взметающему пыль собранию, появился леопардочеловек. Я увидел шишку и синяки на его лбу. Последним появился маленький обезьяночеловек. Собравшиеся до него зверолюди, разгоряченные и исступленные, бросали на него злобные взгляды.
– Довольно, – звучным и решительным голосом произнес Моро, и вся звериная братия, усевшись на землю, прекратила славословие.
– Где чтец Закона? – вопросил Моро, и косматое страшилище склонилось лицом до самой земли. – Говори, – велел ему Моро, и тотчас коленопреклоненное собрание, качаясь из стороны в сторону и подбрасывая руками серу – сначала правой рукой горсточку, а потом левой, – снова принялось за пение удивительной литании. Когда они дошли до слов: «Мясо и рыба – еда не для нас», Моро воздел вверх свой бледный кулак.
– Довольно! – крикнул он, и воцарилась мертвая тишина.
Мне кажется, все они знали и боялись того, что должно было произойти. Взгляд мой пробежал по их странным лицам.
Увидев их выжидательные позы и скрытый ужас в их блестящих глазах, я удивился самому себе, как мог я когда-либо принять их за людей.
– Сей закон был нарушен, – сказал Моро.
– Нет спасения, – произнесло безликое косматое чудище.
– Нет спасения, – повторило за ним все коленопреклоненное собрание зверолюдей.
– Кто нарушил Закон? – крикнул Моро, обводя глазами их лица и щелкая хлыстом.
Я заметил, что гиеносвин выглядел смущенным – так же, как и леопардочеловек.