Страница 75 из 317
Голоса тварей были также чрезвычайно разнообразны; руки всегда уродливы; и хотя некоторые из них поражали меня своим человеческим видом, почти все обладали разным числом пальцев, имели грубые ногти и недостаточную тонкость осязания.
Двумя самыми страшными зверолюдьми представлялись мне леопардочеловек, что неудивительно, и тварь, созданная Моро из гиены и свиньи. Ростом их превосходило трое человекобыков, вытаскивавших на берег лодку. Затем в ранжире роста по убывающей шли косматый и седой чтец Закона, М'линг и сатиресса – загадочный гибрид обезьянки и козы.
Еще было три человекоборова и одна женщина-свинья, помесь кобылы с носорогом и несколько других существ, чье происхождение я даже не брался уточнить. Было несколько волколюдей, человек-медведь-вол и один человекосенбернар; а еще – омерзительная до ужаса и скверно смердящая старуха, сделанная из самки лисицы и медведя. Я возненавидел ее с первого взгляда. Говорят, она была страстной почитательницей Закона. Меньшими по величине существами были несколько пятнистых кошачьих юнцов и маленькое, похожее на ленивца существо. Но довольно этого каталога.
Сначала я испытывал дрожь отвращения при виде этих уродов и чувствовал слишком сильно, что они все же оставались зверями, но незаметно я стал привыкать к ним и также огорчался отношением к ним Монтгомери. Он жил с ними уже так долго, что начал смотреть на них как на обыкновенных людей, – его прошлая жизнь в Лондоне казалась ему навеки исчезнувшим сновидением. Только раз или два в год отправлялся он в Африку вести дела с поверенным Моро, торговцем животными, а там, что-то подсказывает, ему едва ли выпадал шанс повидать прекрасные по части наружности экземпляры человеческого рода. Люди на корабле, по его рассказам, казались ему поначалу точь-в-точь такими же странными, какими показались мне зверолюди – у них слишком длинные ноги, плоские лица, выдающиеся лбы; им свойственны подозрительность и бессердечие, извечная аура угрозы витает среди них. Монтгомери не любил людей. Ко мне он почувствовал симпатию, как думал, только потому, что спас мою жизнь. Мне даже казалось, что этот завзятый мизантроп ощущал секретное духовное родство с иными из островных метаморфизированных созданий; некая порочная симпатия, вначале старательно скрываемая от меня, двигала им.
М'линг, темнолицый зверочеловек, слуга Монтгомери и первый из встреченных мной зверолюдей, жил не вместе с остальными своими собратьями в пещерах, а в маленькой юрте за изгородью. Он был едва ли так же развит, как человекообезьяна, но гораздо более кроток и больше всего похож на человека. Монтгомери выучил его стряпать и убираться. М'линг представлял собой сложный трофей ужасного искусства Моро – помесь обезьяны, медведя, собаки и быка, – и был одним из наиболее тщательно обработанных созданий. Он относился к Монтгомери с удивительной нежностью и преданностью. Тот иногда замечал это, ласкал его, называл полунасмешливыми, полушутливыми именами, заставлявшими его скакать от восторга; иногда же он дурно обращался с ним, особенно после нескольких рюмок бренди, награждал его пинками, побоями, кидался в него камнями или зажженными спичками. Но несмотря ни на хорошее, ни на дурное обращение Монтгомери, М'линг ничего не любил больше, чем быть подле своего господина.
В конце концов я привык к этим уродам, и тысячи их поступков, вначале казавшиеся мне противными человеческой природе, вскоре стали в моих глазах совершенно обычными и естественными. В жизни наши понятия и представления, как я думаю, всецело находятся под влиянием окружающей нас обстановки и людей. Монтгомери и доктор Моро оказались для меня слишком сильными и незаурядными личностями, чтобы, живя среди них, можно было вполне сохранить представления о человечестве. Если я встречал одного из людей-быков, тяжкой поступью пробирающегося сквозь кусты в лесу, мне случалось спрашивать себя и решать, чем человек-бык отличается от какого-нибудь настоящего серого мужика, после ежедневного механического труда медленно плетущегося домой. Или при встрече с той старухой, полулисой и полумедведицей, с ее подвижно-лукавым лицом, удивительно похожим на человеческое своим выражением хитрости, мне казалось, что я уже раньше встречал ее где-то на улице в одном из городов.
Однако время от времени зверь в них ясно и определенно заявлял свои права.
Урод по наружности, дикарь с безобразными плечами, сидя на корточках у входа в пещеру или хижину, вдруг вытягивал вперед руки и зевал, со странной неожиданностью обнажая острые передние зубы и клыки, сверкавшие и отточенные, как бритва.
Когда я прямо и решительно смотрел в глаза одной из проворных самок, попавшейся мне навстречу на узкой тропинке, то с чувством отвращения замечал неправильный разрез ее зрачков; опустив взгляд, видел изогнутые когти, которыми она придерживала на бедрах лохмотья одежды. Интересно и необъяснимо, что эти создания женского пола в первое время моего пребывания на острове отчего-то куда острее мужчин-зверолюдей сознавали изъяны в своей наружности и весьма по-человечески стремились украшать себя, придирчиво относиться к скудной одежке и даже проявлять некую стыдливость.