Страница 42 из 317
Все это было в первые недели моей одинокой жизни в среде зверолюдей. Все это время они следовали привычкам, установленным Законом, и вели себя внешне благопристойно. Только один раз я нашел нового кролика, растерзанного на куски, – за этим, конечно, стоял гиеносвин. Впервые, ориентировочно в мае, я ясно заметил увеличивающуюся разницу в их говоре и манере держать себя, растущую неясность произношения, нерасположение к человеческой речи. Болтовня обезьяночеловека, хоть и приросла в освоенных им звуках, становилась все менее и менее понятной, все более и более обезьяньей. Остальные, казалось, также потеряли дар речи, но хотя бы понимали то, что я говорил. Можете ли вы себе представить, как когда-то ясный и определенный язык вдруг стал постепенно расплываться, терять форму и смысл, снова становиться одними обрывками звуков? Прямохождение тоже представляло для них все более трудную задачу. Хотя они, видимо, стыдились этого, но я временами натыкался то на одного, то на другого бегущего на четвереньках и уже совершенно неспособного вернуться к вертикальному положению. Они также стали еще более неуклюжим образом держать предметы, пили, лакая воду, ели, обгладывая и грызя, с каждым днем огрубевали и упрощались. Я видел собственными глазами то, о чем говорил мне Моро как «об упорных звериных инстинктах». Они возвращались к первобытному состоянию на диво быстро. Им стало не до былых потешных приличий, да и установленная прежде моногамия явно трещала по швам. Закон терял силу. Мой собакочеловек незаметно превратился снова в обычную собаку; с каждым днем он становился все более немым, четвероногим, обросшим шерстью. Мне трудно было уследить, как постепенно совершилось перерождение моего протеже в гуляющего у ног пса. Так как небрежность и беспорядок в среде звериного люда с каждым днем возрастали, и шалаш, бывший всегда достаточно неприятным, стал теперь уже окончательно омерзительным в плане жилых условий, я решил покинуть его и, обойдя весь остров, построил себе шалаш из сучьев среди черных развалин изгороди Моро. Воспоминание о боли, похоже, делало это место самым безопасным для меня убежищем от звериного люда.
Нет никакой возможности подробно описать каждый шаг их падения; рассказать, как с каждым днем уменьшалось их сходство с людьми; как они понемногу разоблачались, вплоть до последнего клочка одежды, как их голые тела стали вновь обрастать волосами, лбы – западать, а лица – вытягиваться вперед; как та получеловеческая близость, которую я позволил себе с некоторыми из них в первый месяц своего одиночества, стала впоследствии для меня одним из ужаснейших воспоминаний.
Перемена совершалась медленно и неизбежно. Для них и для меня она произошла без резких скачков. Я продолжал безопасно ходить среди них, так как не было толчка, который дал бы прорваться звериным свойствам их натуры, все увеличивающимся с каждым днем и с каждым днем изгоняющим из них человеческие черты. Все же я начинал опасаться, что вот-вот толчок этот произойдет. Мой сенбернар следовал за мной до самой изгороди, и его бдительность позволяла мне иногда спать почти спокойно. Мелко-розовое ленивцеподобное существо стало пугливым и покинуло меня, вернувшись снова к естественному для него образу жизни на ветвях деревьев. Мы находились как раз в точке того равновесия, какая наступает в отношении циркового укротителя и его подопечных, – многие склонны баланс этот идеализировать, но он, увы, сохраняется обычно только до смерти самого укротителя.
Конечно, эти существа не опустились до степени тех животных, каких читатель видел в зоологических садах. Они не превратились в обыкновенных медведей, волков, тигров, коз, быков, свиней и обезьян. Во всех них оставалось еще что-то странное; каждый представлял собой гибрид; но в одном, быть может, преобладали медвежьи черты, в другом – кошачьи, в третьем – бычьи, но в каждом была помесь с одним или несколькими животными, и за специфическими наклонностями у них у всех проглядывали своего рода общезвериные черты. Теперь же меня поражали только проявлявшиеся у них порой проблески человеческих черт: неожиданное употребление человеческой речи, сноровистость передних ног, жалкая попытка держаться прямо.
Со мной, по-видимому, также произошли странные перемены. Одежда висела на мне желтыми лохмотьями, и сквозь них просвечивала смуглая от загара кожа. Волосы на голове так отросли, что их приходилось заплетать в косы. Мне говорят даже и теперь, что мои глаза обладают странным блеском, – они всегда настороже при всяком постороннем движении.
Сначала я проводил весь день на южном берегу острова, высматривая, не появится ли корабль, надеясь, что это случится, и молясь о таком подарке судьбы. Уже проходил год со времени моего прибытия, и я рассчитывал на возвращение «Ипекакуаны», но она больше не появлялась. Я пять раз видел вдали корабли и три раза дым, но никто никогда не приставал к острову. У меня всегда был наготове костер, но, без сомнения, дым от него все принимали за естественные выбросы из фумарол, памятуя о вулканическом происхождении острова.
Лишь только в сентябре или даже октябре я стал впервые думать о сооружении плота. К этому времени рука моя зажила, и я мог орудовать обеими. Сначала беспомощность моя в этом деле была ужасающей. Я никогда в жизни не занимался плотничеством или другой подобной работой, и потому проводил целые дни в лесу в попытках срубить и связать деревья. У меня не было веревок, и я никак не мог придумать какой-нибудь способ их изготовления. Ни одно из обильно растущих на острове вьющихся растений не обладало достаточной гибкостью и прочностью для этой цели, а с моими обрывками научных знаний я ничего не мог изобрести, чтобы придать им эти качества. Я провел более двух недель, роя обугленные развалины изгороди и пляж там, где Монтгомери сжег лодки, в поисках гвоздей или каких-нибудь других случайно уцелевших металлических предметов, способных пойти в дело. Иногда за мной наблюдало какое-нибудь из созданий Моро, но, как только я окликал его, оно подскакивало и убегало. Потом наступил период ливней, сильно замедливших мою работу. Но в конце концов плот был готов.