Страница 33 из 317
Леопард не торопился напасть.
– Кто нарушил наш Закон, тот возвращается в Дом Боли, в Дом Боли, в Дом Боли! – раздавался где-то в шагах двадцати справа голос обезьяночеловека.
Услышав это, я простил несчастному отступнику весь страх, какой он пробуждал во мне прежде. Я услыхал, как справа от меня захрустели ветви и с шумом раздвинулись сучья от тяжкой поступи лошади-носорога. Вдруг сквозь густо переплетенную зелень, в полутьме роскошной растительности, я увидел преследуемое нами существо. Я остановился. Оно съежилось, как только было возможно, его блестящие зеленые глаза смотрели на меня через плечо.
Вам может показаться странным противоречием – я не могу объяснить этого факта, – но теперь, видя это существо в позе истинного животного, со сверкающим блеском в глазах, со своим не вполне человеческим лицом, искаженным выражением ужаса, я снова увидел в нем слишком много
людского.
Еще одно мгновение – и остальные преследователи увидят его, на него нападут и его захватят силой, чтобы еще раз предать ужаснейшим пыткам в Доме Боли…
Я решительно выхватил револьвер, прицелился между его полными ужаса глазами и выстрелил.
В это время гиеносвин также увидел его и кинулся с пронзительным криком, всадив свои жадные зубы в его шею.
Вся зеленая чаща вокруг меня заколыхалась и затрещала, так как звериный люд всей толпой кинулся туда. Одно лицо появлялось вслед за другим.
– Не убивайте его, Прендик! – кричал Моро. – Не убивайте его!
И я увидел, как он нагнулся, пробираясь среди высоких папоротников.
Минуту спустя он уже отогнал гиеносвина ударом ручки хлыста и с Монтгомери осаживал назад от все еще трепетавшего тела возбужденный, кровожадный звериный люд и в особенности М'линга.
Косматое седое страшилище подошло к трупу, проскользнув у меня под рукой и сипло втягивая воздух ноздрями. Остальные в пылу звериного увлечения толкали меня, чтобы подойти и взглянуть поближе.
– Черт вас побери, Прендик, – сказал Моро, – он был мне нужен.
– Очень жаль, – ответил я, хотя нисколько не сожалел. – Рука дрогнула. – Я чувствовал себя совсем больным от возбуждения и усталости.
Повернув назад, я проложил себе путь сквозь густую толпу звериного люда и пошел один вверх по откосу, к самой высокой части мыса. Я услышал, как, следуя громко отданным приказаниям Моро, трое закутанных в белое быколюдей принялись тащить жертву вниз к воде.
Теперь мне было легко остаться в стороне. Зверолюди проявили вполне человеческое любопытство к мертвому телу и последовали за ним плотной группой, обнюхивая и рыча, пока быки тащили его по пляжу. Я подошел к мысу и наблюдал, как эти мощные, черные на фоне вечернего неба великаны несли тяжелое мертвое тело в море; и, словно волна, на меня нахлынуло осознание невыразимой бесцельности происходящего на острове. На берегу, меж скал подо мной, обезьяночеловек, гиеносвин и еще несколько зверолюдей толпились вокруг Монтгомери и Моро. Все они были по-прежнему сильно возбуждены и выкрикивали громкие заверения в своей преданности Закону, однако я был абсолютно уверен в том, что гиеносвин был причастен к убийству кроликов. У меня возникло странное убеждение, что, если не считать грубости линий, гротескности форм, передо мной весь баланс человеческой жизни в миниатюре, все взаимодействие инстинктов, разума и судьбы в простейшей форме. Леопардочеловеку случилось выбыть из круга, но чертово колесо продолжает вращаться. Бедное животное!
Бедные животные! Я начал осознавать еще более отвратительную сторону жестокости Моро. Раньше я не задумывался о боли и неприятностях, выпавших на долю несчастных жертв после того, как они вырвались из рук Моро. Я содрогался только в те дни, когда их по-настоящему мучили в загоне. Но теперь это казалось мне самой простой составляющей его пытки. Ранее они были животными, их инстинкты были приспособлены к окружающей среде, и они были счастливы, насколько это возможно для живых существ. Теперь же они запутались в оковах человечности, будучи в вечном страхе, терзаемые законом, чью суть они не могли понять; их псевдочеловеческое существование, начавшееся в агонии, являло собой одну долгую внутреннюю борьбу, один долгий страх перед Моро – ради чего? Именно бессмысленность эксперимента в кои-то веки всерьез взволновала меня.
Если бы у Моро имелась хоть какая-то понятная цель, я мог бы ему хотя бы немного посочувствовать. Я ведь не
настолько
щепетилен в отношении боли. Я мог бы даже отчасти простить его, если бы его мотивом выступала, скажем, ненависть. Но он представал… таким безответственным, таким беспечным! Ничего, кроме любопытства, не толкало его вперед, к безумным, бесцельным изысканиям. И вот – новое экспериментальное существо зачем-то выбрасывалось в жизнь на год-другой, чтобы бороться, ошибаться, страдать… и в конце концов мучительно умереть. Зверолюди были
исконно несчастны:
врожденная животная ненависть побуждала их преследовать друг друга, но Закон удерживал от недолгой горячей борьбы за главенство и решительного конца, присущего их природной вражде между собой.
В эти дни мой страх перед животными-людьми уступил место страху перед личностью Моро. Я впал в болезненное состояние, сильное и продолжительное, в какой-то безумный морок, выжегший прочные следы в моем мозгу. Я потерял веру в разумность мироздания, когда увидел бессмысленность страдания, царящего на этом острове. Слепой Фатум, этот огромный и не знающий жалости механизм, казалось, выкраивал и придавал формы живым существам, и я, Моро (со своей страстью исследования), Монтгомери (со своей страстью к пьянству), зверолюди (со своими инстинктами и ограниченным умственным кругозором) – все мы толкались и дробились в его непрерывно движущихся хитроумных жерновах.
Впрочем, в описанном выше умонастроении я утвердился не сразу.
Мне даже кажется, что, рассказывая о нем, я изрядно забегаю вперед.
Глава 17. Бедствие
Прошло около шести недель, и я перестал испытывать какое-либо другое чувство, кроме неприязни и отвращения к бесчеловечным опытам Моро. Единственным желанием было уйти от творца этих ужасных карикатур, уйти назад к приятному и благодетельному общению с людьми.