Создатели монстров

Когда я прямо и решительно смотрел в глаза одной из проворных самок, попавшейся мне навстречу на узкой тропинке, то с чувством отвращения замечал неправильный разрез ее зрачков; опустив взгляд, видел изогнутые когти, которыми она придерживала на бедрах лохмотья одежды. Интересно и необъяснимо, что эти создания женского пола в первое время моего пребывания на острове отчего-то куда острее мужчин-зверолюдей сознавали изъяны в своей наружности и весьма по-человечески стремились украшать себя, придирчиво относиться к скудной одежке и даже проявлять некую стыдливость.

Глава 16. Зверолюди вкушают крови

Моя писательская неопытность невольно обнаруживается в том, что я удаляюсь от главной нити своего рассказа. Позавтракав с Монтгомери, мы пошли пройтись по острову и посмотреть на дымящуюся фумаролу и на горячий источник, в чьи кипящие воды я угодил накануне. У каждого из нас имелись при себе хлысты и заряженные револьверы. По пути туда сквозь густые заросли тростника до нас донесся писк кролика. Мы остановились и прислушались, но, не услышав ничего больше, продолжили путь. Это обстоятельство вскоре совершенно выветрилось у нас из головы.

Монтгомери обратил мое внимание на стайку маленьких животных розового цвета с очень длинными задними ногами; они бежали прыжками, прячась в гуще кустарников. Он объяснил мне, что это были найденные и «обделанные» Моро дети больших двуногих. Моро изначально надеялся, что это потомство послужит кормовой базой, но потом решил, что это слишком негуманно для «бога острова» – есть детей своих подопечных. В целом, он еще не решил вопрос воспроизводства у зверолюдей: кого-то он стерилизовал, кого-то оставлял фертильным, не придерживаясь системы.

Эти созданьица уже попадались мне той ночью, когда за мной гнался человек-леопард, а также накануне, во время бегства от Моро. Случайно одно из таких животных, убегая от нас, попало в дыру от вырванного с корнем и поваленного ветром на землю дерева. Прежде чем беглец успел выбраться, нам удалось словить его. Он визжал, фыркал, как кошка, пищал и царапался, отчаянно брыкался задними ногами, пытался даже укусить, но зубы его были слишком слабы, чтобы причинить что-то сильнее безболезненного щипка. Мне этот мелкий сорванец даже понравился. Монтгомери подтвердил мне, что его порода никогда не портит землю рытьем нор и чистоплотна в своих привычках.

– Из него вышел бы хороший усадебный питомец, – заметил я, отпуская маленькую химеру. – Ничуть не хуже привычных всем котов и кроликов.

Далее по дороге мы увидели глубоко расщепленный пень дерева. Кора была ободрана с него длинными полосами. Монтгомери обратил на это мое внимание.

– «С древа кору не дерем мы когтями», – сказал он. – Да, кому-то Закон не писан!

Немного спустя, насколько помню, мы встретили обезьяночеловека и сатирессу. Эту последнюю химеру, видимо, вдохновили воспоминания Моро о классических легендах и мифах, и если обезьянье начало в моем компаньоне делало его похожим на карикатурного иудея, то сатиресса, причудливо составленная из примата, козы и еще какого-то загадочного элемента, о котором мне и думать не хотелось, обладала своеобразной сатанинской грацией. То есть все еще выглядела диковато: неприятно блеяла, таращила глаза в разные стороны и неуклюже скакала на нижних конечностях, какие обычно рисуют у чертей. Она глодала шелуху какого-то стручкового плода в то время, как мы проходили мимо нее.

– Приветствую второго с хлыстом! – пробубнила она с набитым ртом.

– Здравствуй, второй с хлыстом, – добавил обезьяночеловек.

– Теперь есть еще третий с хлыстом, – сказал Монтгомери. – Зарубите себе на носах!

– Разве он не сделан? – спросил обезьяночеловек. – Он говорил, что он сделан…

Сатиресса с любопытством посмотрела на меня.

– Третий с хлыстом, плача, подался в море, – проблеяла она. – У него худое и бледное личико…

– А еще у него есть хлыст, – прибавил Монтгомери.

– Вчера он был в крови и плакал, – сказала сатиресса. – У вас никогда не идет кровь, и вы никогда не плачете. У господ никогда не идет кровь, и они никогда не плачут.

– Ах вы, шельмы! – бросил Монтгомери. – Вас самих бы иссечь до крови за такое вот вольнодумство!

– У него пять пальцев; он человек пятипалый, как и я, – сказал обезьяночеловек.

– Пойдемте, Прендик, – обратился ко мне Монтгомери, взяв меня за руку, и мы пошли с ним дальше.

Сатиресса и обезьяночеловек стояли, наблюдая за нами и переговариваясь.

– Он молчун, – говорила первая. – А ведь у господ есть охота упражнять голоса.

– Вчера он просил меня дать ему поесть, – сказал второй. – Он не знал, где достать.

Дальнейшего разговора их нельзя было расслышать, и до меня дошел только блеющий смех сатирессы.

На нашей обратной дороге мы набрели на труп кролика. Тельце несчастного зверька было растерзано на куски, многие ребра ободраны до костей, а мясо с позвоночника было бесспорно обгрызано.

Увидав это, Монтгомери остановился.

– Боже мой! – сказал он, нагибаясь и подбирая несколько раздробленных позвонков, чтобы ближе рассмотреть их. – Боже мой, – повторил он, – что это значит?

– Кто-то из ваших хищников вспомнил старые привычки, – сказал я, помолчав. – Этот позвоночник прокушен насквозь.

Монтгомери стоял, не сводя глаз с позвонков, с бледным лицом и перекошенной губой.

– Мне это не нравится, – сказал он.

– Я уже видел нечто в этом роде, – ответил я, – в первый же день своего прибытия.

– Черт побери! Что такое?

– Это был кролик с оторванной головой.

– В день вашего прибытия, Прендик?

– Да, именно тогда. В кустарнике за изгородью, в то время как я ушел вечером. Голова у кролика была напрочь оторвана.

Монтгомери протяжно и тихо свистнул.

– И более того, у меня есть некоторые предположения, кто из ваших животных это сделал. Это, конечно, только предположение. Прежде чем я набрел на того кролика, я увидел одного из чудовищ, пьющего у ручья.

– Лакающего воду?

– Да.

– «Воду лакать языком нам не нужно». Славно же они исполняют Закон, когда Моро не стоит над ними!

– Это было то же самое создание, которое гналось за мной.