Страница 217 из 317
Глава 3. Механик Дюпон
Со времени прибытия Ильина в институт прошло уже более недели, но приступить к работе еще не удалось, так как красились стены, прокладывались трубы, и вообще, все в лаборатории было перевернуто вверх дном. С другой стороны, благодаря этому завязалось знакомство Ильина с Дюпоном. Плотный, чернявый, с квадратной физиономией механик-водопроводчик, торчавший по своим делам целыми днями в лаборатории, оказался очень веселым и разговорчивым парнем. Собственно, нельзя было точно установить, когда от деловых замечаний по поводу укладки труб они перешли к посторонним разговорам, из которых получилось затем нечто вроде дружеских отношений.
Молчаливость никогда не входила в число добродетелей Ильина, а вместе с тем как-то вышло, что с Кремье невозможно было поддерживать какой-либо разговор, кроме чисто делового. С прочими же научными работниками и вовсе не было общения. Конечно, первое время разговоры с механиком велись со всей необходимой дипломатией, потому что… черт его знает! И вообще, никогда не следует болтать лишнего, особенно в чужих местах. В этом же роде держался сначала и Дюпон: охотно слушая рассказы о советской республике, сам он говорил мало и осторожно. Отсюда Ильину было легко сделать соответствующий вывод, после чего разговаривать стало проще.
В институте Дюпон служил около года, но о содержании происходившей здесь работы ничего не знал, да и мало этим интересовался. Об Идаеве он также ничего не слышал. Что же до Ниамбы, то о ней Дюпон сообщил Ильину довольно бестолковые и несообразные вещи. Разговор на эту тему зашел на третий или на четвертый день после того, как Ильин засел в амбулатории. На вопрос Ильина Дюпон немного помялся, взглянул на собеседника и вдруг широко улыбнулся.
– Знаете, – сказал он, – я бы вам не советовал расспрашивать здесь всех и каждого об этом заведении. Дело в том, что вокруг Ниамбы наворотили какую-то особую тайну. На службу туда принимают только по контракту на пять лет и без права выезда раньше срока. Я думаю, что администрация вряд ли придет в восторг, узнав, что вы интересуетесь этим местом. Да, впрочем, я и сам знаю о Ниамбе немногое. Только вы никому не рассказывайте, что я говорил с вами об этом. Порядки здесь строгие, и я, наверное, полетел бы за это со службы… обратно через океан, в Европу.
Ильин засмеялся.
– Думаю, мне тоже нет особого толка объявлять во всеуслышание, что я интересовался вашими маленькими секретами. А спрашиваю о Ниамбе я только потому, что меня самого пригласили именно там работать, а затем неизвестно почему планы переменились.
Механик на минуту задумался.
– У меня есть там приятель-негр, работающий на пристани, – сказал он, – но я его давно не видел. Вообще, болтают черт знает что, а насколько это правда, я сказать не могу.
Ильин выжидающе молчал.
– Ну… Во-первых, при мне оттуда никто не возвращался – ни белый, ни черный, за исключением двух-трех лиц из администрации. Во-вторых, туда везут много материалов, приборов и продовольствия. В-третьих, Ниамба – остров среди такого болота, по которому нельзя пройти ни в какое время года. И потом… за последние годы туда привезено несколько больших партий негритянок – этак, пожалуй, несколько сотен, если не больше. Скажите, какого черта им могут быть нужны негритянки?..
Ильин потер себе лоб:
– Не знаю… А вы как думаете?
– Никак! Откуда же мы можем знать, если с Ниамбой нет никаких сообщений? Ну, вот, пожалуй, и все. Только, значит, еще раз… пожалуйста, этот разговор – между нами.
В коридоре раздались голоса негров, тащивших тяжелый ящик. Ильин открыл дверь, и, когда носильщики в сопровождении рыжего бельгийца вошли в лабораторию, механик сосредоточенно свинчивал два колена трубы.
* * *
Период дождей закончился как-то неожиданно, но трудно было сказать, изменилась ли от этого погода к лучшему. Медленно просыхала насквозь промокшая почва. Утро еще можно было пережить, но к середине дня воздух переполнялся знойным, как в бане, паром, тело делалось тяжелым и вялым, и слабеющей воле не удавалось принудить его даже к незначительному действию.
Работа в лаборатории Кремье протекала в области для Ильина совершенно чуждой, а погода располагала к лени, и творческого увлечения делом молодой ученый не чувствовал. Кремье был крупным специалистом по эмбриологии гибридов, особенно – гибридов между далеко отстоящими друг от друга видами. В его лаборатории создавались искусственным оплодотворением весьма замысловатые помеси – в данный момент, преимущественно меж различными породами местных змей. Затем анатомировались и изучались их зародыши на различных стадиях развития. Часть материала шла для обработки из других лабораторий; в частности, несколько раз доставлялись зародыши помесей различных видов обезьян.
Один из препаратов – четырехмесячный зародыш помеси гориллы с шимпанзе – был принесен в самом начале работы Ильина в лаборатории и особенно врезался в его память отвратительной несоразмерностью частей.
Эмбриологией Ильин никогда прежде не интересовался, да и в будущем не чаял ею заниматься. Кроме того, передавая новое задание, Кремье редко снисходил до пояснения его смысла и цели, а в таких условиях интерес к работе быстро таял. В общем, Ильин проводил в лаборатории не больше того, сколько требовалось; с наступлением же полуденной жары, следуя примеру Кремье и его второго ассистента Латура, укрывался в свою комнату или в глухие углы парка. Впрочем, иногда, если имелись какие-либо неотложные задания, работа возобновлялась вечером.
Латур был весьма практичный молодой человек. В Африку он приехал из-за крупного жалованья и через полгода предполагал возвратиться обратно, ибо скопил достаточно денег, чтобы открыть у себя на родине, в Мобеже, кабинет для бактериологических анализов. О выгодности и солидности этого дела он мог распространяться подолгу. Другой возможной с ним темой разговора было внимание дам. Что же касается науки, то это было, во-первых, «ремесло, как и все прочие», во-вторых, прекраснейшее средство, чтобы составить себе имя, а «без имени нельзя упрочить свое положение в свете»… На иные темы диалог с Латуром был затруднителен, и знакомство это оказалось несколько скучным.
Поэтому Ильин обрадовался, встретив однажды на пути домой механика Дюпона, после окончания установки труб больше не показывавшегося в лаборатории. Физиономия механика просияла, и он крепко пожал протянутую руку.