Бунт и Империя

Не могу я вслед за Королём-Солнце Людовиком Четырнадцатым воскликнуть: «Государство — это я!». Могу тяжело и упорно вести Империю за собой, могу повелевать и командовать, но как сказал кто-то (спорный вопрос — кто именно, там куча претендентов): «Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения». В том числе Императорских Высочайших Повелений. Всё тонет в болоте бюрократии и взаимных отписок. Может потому моя шея до сих пор свободна от гвардейского шарфа, а Павла не угостили табакеркой в висок.

Смотрю в окно, на проплывающие мимо нашего Императорского поезда пейзажи России. То леса, то реки, то озёра. Иногда деревни или небольшие города. По грунтовым дорогам едут то крестьянские подводы, то господские кареты. Кое-где вижу в полях крепостных. Разгибаются, смотрят с любопытством на металлическое пышущее паром чудо техники. Конечно, они видели паровоз, тут, около Москвы, движение уже не первый год.

Павел встает рядом и смотрит в соседнее окно.

— О чём думаешь?

— О Катерине.

Ловлю его удивлённый взгляд и поясняю:

— О баронессе Нартовой эдле фон Прозор. Как бы сложилась её жизнь, если бы не было крепостного права? Кто знает.

Паша пожимает плечами:

— Ходят слухи, что она незаконная дочь Светлейшего Князя Меншикова.

Киваю.

— Ходят такие слухи. Как и о её дедушке. Катя их подтверждала. А там поди знай. Я дал ей вольную и дворянство. В любом случае князья Прозоровские её признали роднёй, правда с условием, что полная фамилия и титул «княжна Прозоровская» Катерине не достанется. Потому эдле фон Прозор, гольштейнская дворянка.

Колёса стучали, поезд двигался к цели. Мы помолчали. Но, Павел явно неприминул слегка поддеть:

— В любом случае она не бедствовала у тебя даже крепостной.

Тема сползала в неприятную сторону ревности и прочего, так что я поспешил увести разговор.

— А что говорит твоя Катя на тему отмены крепостного права? Она умная женщина. Как и твоя мама.

— Что говорит наша мама ты знаешь и без меня. А Катерина.. Говорит, что лично она, как просвещённая дворянка, всецело душой своей за отмену крепостного права, как формы рабства. Причём всеобщей отмены. Возможно, даже сразу для всех.

— Но?

— Но, лет через сто. И то не сразу. Отменить сейчас — это смерти, бунты, крепостные не умеют пользоваться свободой и не знают её. Для них свобода, точнее воля, это сбежать от своего барина куда-то на Дон или на Урал. Но, вряд ли они там будут жить крестьянским трудом. Скорее присоединяться в лихой ватаге, которая будет ходить в набеги, грабить, сжигать, уводить полон. Для крепостного крестьянина альтернатива — это быть забритым в солдаты. Дай крестьянам вольную — они просто не поймут, что с ними власти сделали и на кого бросили. Не все же такие умные, хваткие и образованные, как твоя Катерина.

Он, явно намеренно, не назвал её баронессой Нартовой. Нет. Именно «твоя Катерина». Наличие Андрея вносило легкое напряжение в душу Цесаревича. Хоть они с Андреем были во вполне хороших отношениях.

Я не стал спорить:

— Да, «моя Катерина» была умна и получила блестящее домашнее образование. Хотя куда ей до «твоей Катерины». Так что предлагает Екатерина Романовна?

— Ну, сам с ней поговори, если хочешь. У неё отношения с тобой куда лучше, чем с нашей мамой, сам знаешь.

— Ну, а в вкратце? Что жена говорит тебе за чаем?

И на ушко на подушке. Но это я не сказал вслух.

Паша потёр нос.

— Говорит, что в целом, ты, пусть осторожно и наощупь, ведешь правильную и мудрую политику. Уже тридцать лет ты открываешь училища для крепостных детей в своих поместьях и на своих заводах. Даешь им лучшее чем в церковно-приходских школах образование. Да и рукастых мужиков и баб ремеслу обучаешь. Агрономов специальных завел, врачей людских и скотских. Размер надела установил щедрый. Если больше взрослых едоков в селе чем наделов — на новые земли отселяешь. Создаешь там артели и мастерские. Внедря им в аренду паровые трактора, плуги стальные и прочие сеялки. Да и сама земля у них там в пользовании, с правом за десять лет выкупить. Тогда же дворцовым вольную у тебя обещают. Государственные и экономические и так не в крепости. Но, это капля в море в масштабах Империи. Земли ты там другим не даёшь. Да и хлопотно это всё для мелкого помещика. Разорительно. Они, да и магнаты наши не знают, что им делать если ты у них отменишь крепостных. Потому Катя и говорит про сто лет упорного труда в этом вопросе.

Павел дважды нажал кнопку на столе.

Появился его адъютант, ведь звонок был дважды. Я бы позвонил один раз. А столы адъютантов в приёмной стоят рядом.

Склонил голову предо мной:

— Государь.

Но, затем, вернулся к своему начальству:

— Слушаю вас, Павел Петрович.

— Организуй, голубчик, чаю нам. С листьями смородины.

— Сию минуту распоряжусь, Государь.

Адъютант растворился за дверью.

— Па, я не спросил, ты ж не против чаю? С смородиной?

Не спросил он. Забыл вдруг. Ага. Всё чаще за ним водится такое. Он, конечно, сын, но не забудет подчеркнуть «случайно», что он не только Наследник-Цесаревич, но и самостоятельная фигура на большой шахматной доске.

Фигура-то, он, конечно весомая и значительная. Но, за шахматной доской пока сидит не он. Пока, во всяком случае.

Усмехаюсь:

— Отчего же. Изволь. Только мы вот-вот приедем. Встреча, мероприятия, оркестры.

Усмешка.

— Лучшие люди города..

Киваю.

— Конечно. А тут мы такие, опившиеся чаем..

— А что, водопровод и канализацию в Москве уже отменили?

— Ещё не открыли.

— А мы и едем их открывать.

Усмехаюсь в ответ:

— Ну, тогда потерпишь нужду. Или сходишь в общественную уборную на Тверской.

Деланно морщится:

— Ой, я неприхотлив. На фронте хорошо если есть ведро.