Страница 134 из 191
Она числилась личной пациенткой Дика. Во время приступов перевозбуждения никто, кроме него, «не мог с ней справиться». Несколько недель назад, в одну из ее мучительных бессонных ночей, Францу удалось на несколько часов усыпить ее с помощью гипноза, чтобы дать хоть небольшую передышку, но это случилось только один раз. Дик не верил в лечение гипнозом и редко прибегал к этому методу, зная, что не всегда может вызвать в себе нужный настрой. Однажды он попытался загипнотизировать Николь, но она лишь пренебрежительно высмеяла его.
Больная из двадцатой палаты не могла видеть Дика, когда он вошел, – веки ее так распухли, что уже не поднимались. Но она ощутила его присутствие и заговорила сильным, отчетливым волнующим голосом:
– Когда же это наконец закончится? Неужели никогда?
– Потерпите еще немного. Доктор Ладислау говорит, что некоторые участки кожи уже очистились.
– Если бы я знала, за что мне такое наказание, я бы приняла его безропотно.
– Неразумно искать мистические объяснения, мы считаем это неврологическим феноменом. Вероятно, он связан с той функцией организма, которая заставляет человека краснеть. Вы легко краснели в детстве?
Ее лицо было обращено к потолку.
– Мне не за что было краснеть с тех самых пор, как у меня прорезались зубы мудрости.
– Неужели вы никогда не совершали никаких ошибок и за вами не водилось мелких грешков?
– Мне не в чем себя упрекнуть.
– Вы счастливый человек.
Женщина задумалась на минуту, потом сказала голосом, который из-под повязок на лице прозвучал будто из-под земли:
– Я разделила участь тех женщин моего времени, которые решились бросить вызов мужчинам и вступить с ними в битву.
– И к вашему великому удивлению оказалось, что эта битва ничем не отличается от других, – продолжил ее мысль Дик.
– Ничем. – Она помолчала. – Вы принимаете правила и либо одерживаете пиррову победу, либо оказываетесь изувеченной и уничтоженной – становитесь лишь призрачным эхом, которое отражается от давно разрушенной стены.
– Вы не изувечены и не уничтожены, – возразил Дик. – Уверены ли вы, что эта битва вообще была?
– Посмотрите на меня! – гневно воскликнула она.
– Вы много страдали, но иные женщины страдают, и не пытаясь вообразить себя мужчинами. – Беседа превращалась в спор, и Дик отступил. – В любом случае не следует единичную неудачу принимать за окончательное поражение.
Она усмехнулась:
– Красивые слова! – Фраза, прорвавшаяся сквозь коросту боли, устыдила Дика.
– Нам бы хотелось понять истинную причину того, что привело вас сюда, – начал было он, но она его перебила:
– Мое пребывание здесь – символ. Я думала, может, вы докопаетесь, символ – чего.
– Вы больны, – машинально ответил он.
– Тогда чем же было то, что я почти нашла?
– Еще более тяжелой болезнью.
– И все?
– И все. – Его передернуло от отвращения к собственной лжи, но в данный момент, здесь, необъятность темы можно было спрессовать только в ложь. – За этими пределами – лишь сумятица и хаос. Не стану докучать вам лекциями, мы слишком хорошо понимаем, как мучительны ваши физические страдания. Но только через преодоление повседневных проблем, какими бы мелкими и скучными они ни казались, вы сумеете снова поставить все на свои места. А уж после этого… возможно, вы снова будете в состоянии исследовать…
Он замолчал, не желая произнести вслух неотвратимое окончание фразы: «…границы сознания». Эти границы, которые всегда стремится исследовать художник, отныне и навсегда для нее запретны. Слишком тонка и неустойчива ее душевная организация, такая бывает у особей, рожденных в результате инцеста… Быть может, в конце концов ей удастся найти прибежище в какой-нибудь спокойной разновидности мистицизма. Исследование, освоение границ – это для тех, в ком течет хоть толика крестьянской крови, для людей с мощными бедрами и крепкими лодыжками, способных и наказание плоти и духа сжевать и проглотить, как они глотают хлеб и соль. Он едва удержался, чтобы не сказать: «…Нет, это не для вас. Для вас такая игра слишком жестока».
Но даже благоговея перед величием ее страданий, он испытывал неудержимое, почти сексуальное влечение к ней. Ему хотелось обнять и утешить ее так же, как он столько раз обнимал и утешал Николь, даже ее болезненные заблуждения вызывали в нем нежность, поскольку были от нее неотделимы – как этот оранжевый свет, пробивающийся сквозь опущенные жалюзи, очертания ее фигуры на кровати, напоминающие саркофаг, белое пятно на месте лица, голос, обшаривающий пустоту ее болезни и натыкающийся лишь на холодные абстракции.
Когда он встал, у нее лавиной хлынули слезы, вмиг промочившие бинты.
– Это мне за что-то, – прошептала она. – И к чему-то это должно привести.
Он задержался и, поцеловав ее в лоб, сказал:
– Все мы должны стараться быть благоразумными.
Выйдя из палаты, Дик послал туда вместо себя сиделку. Нужно было навестить других больных, в частности пятнадцатилетнюю девочку, воспитанную в убеждении, что детство дано человеку только для того, чтобы веселиться и развлекаться. Этот визит был вызван тем, что она накануне обкромсала себе волосы маникюрными ножницами. Случай был, в сущности, безнадежным: наследственный невроз, усугубленный отсутствием прочных семейных устоев. Ее отец, человек нормальный и сознательный, старался защитить свое невротическое потомство от всех жизненных невзгод, но добился лишь того, что дети его оказались совершенно беззащитны перед лицом неожиданностей, коими изобилует жизнь. Что он мог сказать девочке, кроме: «Хелен, когда ты не знаешь, как поступить, поговори с медсестрой, ты должна научиться прислушиваться к советам. Пообещай, что так и будешь делать»?
Но чего стоят обещания, если голова не в порядке?