Страница 124 из 191
XI
Доктор Ричард Дайвер и миссис Элси Спирс сидели в «Кафе дез Алье» в прохладной тени пыльных августовских деревьев. Сверкание слюдяных чешуек в скалах приглушало марево, нависшее над запекшейся землей, иногда мистраль прорывался через Эстерель, и тогда рыбацкие лодки в бухте начинали раскачиваться, беспорядочно тыча мачтами в равнодушное бледное небо.
– Я сегодня утром получила письмо от Розмари, – говорила миссис Спирс. – Представляю, что вам пришлось пережить из-за этой истории с неграми! Но Розмари пишет, что вы ее просто спасли.
– Розмари заслужила лычки за участие в боевых действиях. История и впрямь была ужасной. Единственным, кого она никак не затронула, оказался Эйб Норт – он просто уехал в Гавр и, вероятно, до сих пор ничего не знает.
– Мне очень жаль, что это происшествие так расстроило миссис Дайвер, – осторожно сказала миссис Спирс.
Розмари написала ей: «Такое впечатление, что Николь сошла с ума. Я решила не ехать с ними на юг – Дику и так забот хватит».
– С ней уже все в порядке, – не без раздражения ответил Дик. – Значит, вы уезжаете завтра. А когда в Америку?
– Сразу как я приеду.
– Жаль, что вы нас покидаете.
– Мы рады, что побывали здесь. Благодаря вам мы прекрасно провели время. Вы – первый мужчина, который по-настоящему задел чувства Розмари.
Новый порыв ветра прилетел с порфирных гор Ла-Напуль. В атмосфере появилось нечто, предвещавшее скорую перемену погоды; роскошный апогей лета, когда время словно бы замирает, остался позади.
– У Розмари бывали бурные увлечения, но рано или поздно она всегда отдавала предмет своих нежных чувств мне… – миссис Спирс рассмеялась: – …для вивисекции.
– А меня, стало быть, пощадили.
– В вашем случае я ничего не могла сделать. Она влюбилась в вас прежде, чем познакомила меня с вами. Но я дала добро.
Что ни его интересы, ни интересы Николь в плане миссис Спирс не учитывались, было очевидно, как очевидно было и то, что подобную аморальность миссис Спирс рассматривала как компенсацию за собственные лишения, как свое законное право, как пенсию, заслуженную ее эмоциональными жертвами. В борьбе за выживание женщины вынужденно бывают способны почти на все, но их едва ли можно обвинить в таком сугубо мужском грехе, как жестокость. Пока любовные радости и печали дочери чередовались в допустимых пределах, миссис Спирс взирала на них с отрешенностью и ироничной снисходительностью евнуха. Она даже не задумывалась о том, что они могут причинить вред самой Розмари. Или была уверена, что это невозможно?
– Если все так, как вы говорите, значит, это не принесло ей особых страданий. – Он держался до последнего, притворяясь, будто все еще в состоянии думать о Розмари совершенно объективно. – В любом случае все это для нее уже позади. Хотя зачастую важный период в жизни начинается с чистой, казалось бы, случайности.
– Это не было случайностью, – упорствовала миссис Спирс. – Вы были ее первой настоящей любовью, вы для нее – идеал. Она пишет об этом в каждом письме.
– Просто она очень любезна.
– Вы с Розмари – самые любезные люди, каких я знаю, но в данном случае она говорит это не из вежливости.
– Моя любезность – просто ухищрение души.
Отчасти это было правдой. От отца Дик перенял немного нарочитую предупредительность манер тех южан, которые после Гражданской войны переселились на север. Он часто пользовался этими манерами, но и презирал их, поскольку они свидетельствовали не об отсутствии эгоизма, а лишь о желании не показаться эгоистом.
– Я влюблен в Розмари, – неожиданно признался он. – То, что я говорю вам это, – своего рода потворство себе с моей стороны.
Признание прозвучало неестественно и как-то официально, будто было предназначено для того, чтобы сами столы и стулья «Кафе дез Алье» запомнили его навсегда. Он уже чувствовал ее отсутствие под этими небесами: сидя на пляже, вспоминал ее облупившееся от солнца плечо; в Тарме, идя через сад, затаптывал ее следы, а когда оркестр заиграл «Карнавал в Ницце» – эхо былого веселья уже минувшего сезона, – ему показалось, что все вокруг начало пританцовывать, как бывало при ней. За какие-то часы она овладела всеми известными миру снадобьями черной магии: туманящей взор белладонной, кофеином, преобразующим физическую энергию в нервную, мандрагорой, дарующей мир и покой.
Душевным усилием он еще раз заставил себя поверить в выдумку, будто может думать о Розмари отстраненно, как миссис Спирс.
– Вы с Розмари очень похожи, – сказал он. – Здравый смысл, который она от вас унаследовала, сформировал ее личность и вылепил ту маску, которой она обращена к миру. Она не рассуждает, душа ее в истинной своей глубине романтична и алогична, как у ирландки.
Миссис Спирс и сама знала, что Розмари, несмотря на свою хрупкую внешность, – настоящий молодой мустанг. Капитан медицинской службы США доктор Хойт как профессионал методом перцепции диагностировал бы у нее непомерно увеличенные сердце, печень и душу, втиснутые под одну прелестную оболочку.
Прощаясь с Элси Спирс, Дик вполне отдавал себе отчет в ее неоспоримом обаянии и в том, что она значит для него больше, нежели просто последняя частица Розмари, с которой не хочется расставаться. Вполне вероятно, что Розмари придумал он сам – ее мать он никогда не мог бы придумать. Если плащ, шпоры и бриллианты, в которых Розмари ушла со сцены, были пожалованы ей им самим, то видеть достоинства ее матери было приятно, напротив, потому, что их-то он уж точно не нафантазировал. Она, похоже, была из породы женщин, которые готовы безропотно ждать, когда мужчина занят важным мужским делом – участвует в сражении или оперирует, – и твердо знают, что в этот момент нельзя ни торопить его, ни мешать ему. А покончив с делами, мужчина найдет ее сидящей у окна с газетой в руках и ждущей – без суеты и нетерпения.
– До свидания, и всегда помните, пожалуйста, что мы с Николь вас очень полюбили.