Страница 108 из 191
Он пытался понять, зачем и в чем именно этот человек ему лжет. Или если не лжет, то почему фальшь так и витает в воздухе, исходя от импозантной фигуры в твидовом костюме, вальяжно, с непринужденностью спортсмена, расположившейся в кресле? Там, снаружи, в холодном февральском парке, была настоящая трагедия – юная птичка с перебитыми крыльями, а здесь, внутри, все было как-то мелко, мелко и неправильно.
– Я бы хотел теперь несколько минут поговорить с вашей дочерью, – сказал Домлер, переходя на английский, словно это могло их сблизить.
Позднее, когда Уоррен, оставив дочь в клинике, вернулся в Лозанну и прошло еще несколько дней, Домлер и Франц записали в истории болезни Николь: «Диагноз: шизофрения. Стадия обострения, идущая на спад. Боязнь мужчин не конституциональна, а является симптомом болезни… Прогноз неясен» – и стали с растущим интересом день за днем ждать обещанного повторного визита мистера Уоррена.
Однако тот не спешил. Прождав еще недели две, Домлер написал ему, а не получив ответа, решился на шаг, который по тем временам можно было бы счесть опрометчивым: он позвонил в «Гранд-отель» в Веве и узнал от лакея мистера Уоррена, что в настоящий момент его хозяин собирается отплывать в Америку и занят приготовлениями. Однако при мысли, что сорок швейцарских франков напрасно обременят бюджет клиники, видимо, кровь, пролитая швейцарскими гвардейцами при защите дворца Тюильри, взыграла в докторе Домлере, и мистеру Уоррену все же пришлось подойти к телефону.[26]
– Ваш приезд совершенно необходим, – сказал ему доктор. – Здоровье вашей дочери… целиком зависит… Я не могу взять ответственность на себя.
– Но позвольте, доктор, для чего же я поместил ее тогда в вашу клинику? Мне позвонили из Штатов и сказали, что я должен срочно возвращаться домой!
Доктору Домлеру еще никогда не приходилось обсуждать профессиональные проблемы на таком большом расстоянии, однако он столь непреклонным голосом предъявил в трубку свой ультиматум, что отчаянно сопротивлявшийся американец на другом конце провода сдался. Через полчаса после вторичного прибытия на Цюрихское озеро Уоррен сознался, его великолепные плечи под ладно пригнанным пиджаком затряслись от безудержных рыданий, глаза стали красней заката над Женевским озером, и Домлер с Францем услышали его жуткую исповедь.
– Сам не знаю, как это случилось, – начал он охрипшим голосом. – Не знаю… Не понимаю… После смерти матери она, тогда еще маленькая девочка, каждое утро приходила ко мне в спальню, иногда ложилась рядом со мной и засыпала. Я так жалел малышку. С тех пор, куда бы мы ни ехали в машине или на поезде, мы всегда держались за руки. Она любила петь мне. Мы, бывало, решали: «Давай сегодня ни на кого не обращать внимания, как будто никого, кроме нас, не существует… этим утром ты принадлежишь только мне». – Горький сарказм послышался в его голосе. – Люди, бывало, диву давались: как трогательно, мол, отец и дочь привязаны друг к другу, кое-кто, глядя на нас, даже смахивал слезу. Мы были – как любовники и однажды действительно стали ими. Уже через десять минут после того, как это случилось, я готов был застрелиться, но, видимо, Богом проклятые выродки вроде меня даже на это не способны.
– Что было потом? – спросил доктор Домлер, снова возвращаясь мыслями к Чикаго и тому бледному тихому господину в пенсне, который проводил с ним собеседование тридцать лет назад. – Это имело продолжение?
– Нет, что вы! Она почти… она сразу же словно заледенела. Только все повторяла: «Не расстраивайся, папочка, не расстраивайся. Это ничего не значит. Не расстраивайся».
– Последствий не было?
– Нет. – Он судорожно всхлипнул и несколько раз высморкался. – Если не считать того, что теперь их куча.
Выслушав его историю до конца, Домлер откинулся на вогнутую спинку кресла, какие были тогда широко распространены в домах представителей среднего класса, и мысленно ругнулся: «Деревенщина!», впервые за двадцать последних лет позволив себе столь ненаучное суждение. Вслух же он произнес:
– Я бы хотел, чтобы вы отправились сейчас в Цюрих, переночевали в отеле, а утром снова явились ко мне.
– А что потом?
Доктор Домлер развел руки на ширину, позволившую бы положить на них небольшого поросенка, и ответил:
– Потом, полагаю, – Чикаго.