Страница 20 из 30
Глава 15
– Ты что, девка? – хрипит водитель, удивленно косясь на меня через плечо. – Тут обрыв один, сугробы в человеческий рост. Занесет – и поминай как звали.
– Остановите, прошу вас! – выкрикиваю я, чувствуя, как к горлу подступает не только тошнота, но и удушливый, липкий ком. – Мне нужно… мне воздуха мало!
Машина дергается, юзит по льду, обдавая обочину снежной крошкой, и замирает у самого обрыва, у самой кромки.
Я вываливаюсь из машины прежде, чем она окончательно замирает. Ноги мгновенно тонут в пухлом, ледяном снегу, который забивается в низкие угги. Колючий ветер моментально пробирается под тонкий бархат платья и пуховик, обжигая кожу, но мне плевать. Мне нужно чувствовать этот холод, чтобы заглушить пожар внутри.
– Маша, стой! – кричит Ленка, выбегая следом. – Ты же замерзнешь! Ты с ума сошла?!
Я не слушаю. Ковыляю к самому краю дороги, туда, где металлическое ограждение кажется хрупкой ниточкой перед лицом бездны. Голова кружится. Горный воздух, разреженный и морозный, не приносит облегчения – он царапает легкие, как битое стекло.
В кулаке снова вибрирует телефон. Снова он. Снова это имя на экране, которое еще вчера было моим спасением, а теперь – клеймо.
Я нажимаю «ответить». Сама не знаю зачем. Наверное, хочу поставить точку так, чтобы эхо разнеслось по всем этим проклятым горам.
– Маша! – его голос в трубке звучит сбивчиво, на заднем фоне слышны какие-то крики, шум отеля. – Маша, ты где? Мне сказали, вы взяли такси… Ты с ума сошла? Там заносы, трассу могут закрыть в любую минуту! Стой, где стоишь, я сейчас…
– Ты сейчас с ней, Тимур, – перебиваю я его. Мой голос звенит на морозе, он кажется мне чужим – ледяным и мертвым. – И стой рядом с ней. Не смей ехать за мной. Не смей больше, ясно тебе?
– Маша, послушай меня, всё не так… – в его интонациях прорывается отчаяние, но я больше не верю. Ни одному слову.
– Всё, что я хотела услышать, я увидела сама. С Новым годом, Тимур. Будь счастлив со своей семьей.
Я нажимаю отбой и прежде, чем страх или сомнение успевают меня остановить, размахиваюсь и швыряю телефон в темноту обрыва. Он летит маленькой, светящейся точкой, кружится в вихре снежинок и исчезает. Навсегда.
Тишина. Только вой ветра и тяжелое, хриплое дыхание Ленки за моей спиной.
– Ты как? – тихо спрашивает она, осторожно касаясь моего плеча.
Я смотрю туда, где исчезла последняя ниточка, связывавшая меня с ним. Внутри – пустота. Звенящая, черная пустота. Но вместе с ней приходит странное, горькое спокойствие.
– Теперь – всё, – отвечаю я и поворачиваюсь к «Ниве». – Поехали.
Я забираюсь обратно на сиденье, чувствуя, как мелкая дрожь сотрясает всё тело. Это не только от холода. Это осознание того, что мосты сожжены.
Водитель молча кивает, захлопывает свою дверь и тянется к ключу зажигания. В салоне пахнет старым пластиком, дешевым табаком и каким-то техническим маслом. Я прислоняюсь головой к холодному боковому стеклу и закрываю глаза. Мне кажется, что самое страшное уже позади. Я приняла решение. Я отрезала прошлое.
– Ну, погнали, – ворчит старик и поворачивает ключ.
Раздается натужное, захлебывающееся «вжик-вжик-вжик…», а затем водитель хмурится. Пробует еще раз.
Снова этот скрежещущий звук, от которого зубы сводит. Мотор даже не пытается завестись.
– Ну же, милая, не подведи… – бормочет он, постукивая по приборной панели.
Третья попытка. Четвертая. Звук становится всё слабее, пока не превращается в едва слышный щелчок. В машине воцаряется мертвая тишина. Только ветер бьется в лобовое стекло, накидывая на него новые порции снега.
– Что-то случилось? – Ленка подается вперед, в её голосе звучит нарастающая паника.
– Не заводится, – коротко бросает он. Голос у него теперь не ворчливый, а какой-то пугающе спокойный. – Остыла. Или свечи залило… Хрен её знает. В такой мороз на таком ветру – дело минутное.
– В смысле «не заводится»? – я распахиваю глаза в ужасе и смотрю на него. Внутри всё леденеет. – Мы что, будем здесь стоять? Прямо на дороге?
– А ты видишь другие варианты, дочка? – он оборачивается, и я вижу в его глазах серьезность, от которой становится по-настоящему тошно. – Ты свой аппарат только что сама в пропасть определила. Мой телефон разрядился и зарядное я забыл. Печка без мотора греть не будет. А на улице минус пятнадцать, с ветром – все двадцать пять. А у вас, дамочка, есть телефон?
Он поворачивается к Машке.
Я смотрю на свои руки. Пальцы посинели. В порванном платье тепло уходит из тела со скоростью света. Ленка начинает судорожно рыться в своей сумке, ищет свой телефон, но тут же стонет:
– Маш… У меня пять процентов. И сеть «не ловит». Вообще ни одной палочки.
Я смотрю в окно. Метель за пару минут превратила мир в белую стену. Дороги больше нет. Ограждения не видно. Мы заперты в железной коробке у самого края бездны.
– И что теперь? – шепчу я.
– Ждать, – водитель достает из бардачка старую пачку сигарет, но не зажигает. Бережет кислород? – Может, кто поедет мимо. Хотя в такую ночь… дураков мало.
Минуты тянутся как часы. В салоне становится ощутимо холоднее. Я чувствую, как иней начинает проступать на внутренней стороне стекол. Ленка прижимается ко мне, пытаясь согреть, но она сама дрожит как осиновый лист.
– Маш, прости, – шепчет она мне на ухо. – Это я… я должна была тебя остановить. Нельзя было уезжать.
Я не отвечаю. Я прижимаю ладони к животу. Сейчас мне уже не до обид, не до измен Тимура и не до разбитого сердца. Сейчас у меня одна задача – чтобы малыш внутри меня не замерз вместе со мной на этом проклятом серпантине.
Чем я думала? Каким местом, когда собиралась в эту погоду куда-то ехать? Почему я не подумала о том, что мне стоило остаться? Подумаешь, бывший и его объяснения, проявить стойкость характера и не слушать. А теперь мы здесь. Сидим в темноте. Плотная тишина заполняет все пространство вокруг и вдруг, сквозь вой ветра, я слышу какой-то звук. Далекий, тяжелый рокот мощного мотора.
Я вскидываю голову. Сзади, выше по склону, сквозь снежную пелену пробиваются два ярких, ослепительно-белых луча. Они режут тьму, приближаясь к нам.
– Едет кто-то! – вскрикивает Ленка, вытирая стекло рукавом. – Смотрите!
Машина приближается быстро и уверенно. Это не такси. Это тяжелый внедорожник. Он останавливается прямо за нашей «Нивой», заливая салон светом, от которого болят глаза.