Полынь чужбины

6

В Донецке, давно привыкшем к визитам зарубежных делегаций, радушно встретили еще одну — из-за океана. Показали гостям все, чем гордится наш родной город, все, что хотели увидеть гости. Но когда один из американцев заявил, что фирма, которую он представляет, интересуется Карповскими рудниками, карповским углем, хозяева призадумались.

Карповские рудники? Карповский сад? Где такие? Дончане начали предупредительно перечислять названия донбассовских угольных объединений, шахт... Но господин нетерпеливо перебил их: он имел в виду дооктябрьскую, старую географию Донбасса. После нескольких минут взаимных объяснений выяснилось, что гость желает посетить Петровский район, шахту N3 4—21, близ Красногоровки.

Господин в котелке хмурился. Собственно, он сам даже не знал отчего. То ли от неожиданно жаркого весеннего дня, жаркого настолько, что по виску его беспрестанно струился пот; то ли от слишком предупредительных хозяев, сыпавших цифрами добычи, производительности труда, заработной платы. Ради приличия он вносил в свою записную книжку цифры роста среднесуточной добычи по шахте, производительности труда, заработной платы. А сам все чаще вытирал пот. Там, за океаном, на вилле у золотистого берега, все еще были уверены—и он с ними,— что мужичье, захватившее «их» землю, «их» сады, «их» рудники, способно лишь разрушать. А управлять— где уж! Порастаскать — это они могут.

Гостю вспомнился собственный дед. Рассказывали, что, приезжая на шахту, он подбирал каждый кусок угля, приучая штейгеров, рабочих заботиться о хозяйском добре. Все кругом принадлежало ему — и оберегал он свое добро пуще глаза. Когда хозяин постарел и ему стало трудно ходить, он приказал выстроить в саду у своего дома вышку. Взбирался туда каждое утро и подолгу озирал свои владения.

Удивительно подчас переплетаются человеческие судьбы. Бывает, разминутся люди, не кивнув даже друг другу,— ведь совсем-совсем чужие, незнакомые и никогда не узнают, сколь тесно они связаны прошлым, мыслями о настоящем.

Они встретились в коридоре — господин в котелке и главный бухгалтер шахты.

Главный шел работать. На столе его ждали различные справки, ведомости, груда расчетных книжек. За многие годы — шутка ли, с 1939 года бессменный главбух! — у Алексея Григорьевича вошло в привычку самому просматривать расчетные книжки, прежде чем отдать их для выдачи рабочим. Он перелистывал книжку за книжкой, тянулся пальцами к счетам, щелкал косточками. Попытался представить себе лица рабочих, но в памяти почему-то всплыло мелькнувшее только что в коридоре лицо с такими узенькими, остренькими усиками, что, казалось, о них можно порезаться.

Бесспорно, он видел это лицо впервые. Годы работы в конторе развили великолепную зрительную память. Но кого же напомнили эти усики, почему вдруг защемило сердце? Он посмотрел в окно. Суетливый электровоз-малютка гонял вагончики по шахтному двору, подталкивая их к стволу. Ручейками стекалась к клети смена, а обратно выплескивалась волной. Бежали шкивы-колеса на копре. Бегут, бегут...

...Неужто столько лет пробежало? Будто впервые увидел Китаев, как, набирая скорость, сливается шкив в тугой диск и снова распадается на голубые треугольники, разделенные спицами, за которыми легкими корабликами плывут облака. Но когда-то он уже видел этот диск так же ясно, как сегодня. И эти треугольники, и эти облака-кораблики... Когда же?

Было ему лет пятнадцать, и шел он из Красногоровки на заработки на Карповский рудник. Когда добрался до рудника, там, видно, справляли какой-то праздник. Парень в ярко-красной рубахе навыпуск, перерезанной шелковым плетеным поясом, яростно растягивал гармошку, несколько пар, притоптывая, взоивали сухую, едкую пыль, вокруг толпились молодки и парни, лениво лузгая семечки.

Со стороны Трудовских донесся цокот копыт. Гармошка, жалобно всхлипнув, замолкла. Остановились пары. Медленно оседала пыль. «Хозяин»,— подумалось.

Придерживая длинное белое платье, из фаэтона, лихо остановленного у толпы, опасливо ступила располневшая и, по мнению паренька, очень добрая барыня. Дальнейшие события еще больше укрепили его в своей правоте. Сановитые лакеи поставили перед барыней несколько ящиков с бутылками и еще какими-то припасами. Углекопы по одному подходили к ней. Каждому она подносила по сто гоаммов водки, бутылку пива и «франзольку» — пятикопеечную булку. Заметив одиноко стоящего в стороне шахтарчука, босого, с сумой через плечо, она поманила его.

— Вот и тебе, мальчик, булочка!

— Спаси вас Христос, барыня! — кинулся он к ее руке.

Умиленный подношением и всем этим праздником раздачи подарков, он поделился своей радостью с гармонистом. Тот отчужденно взглянул на парня.

— Как же, раздобрилась! За нашу шкуру! Через год еще одну франзольку поднесет. Жди! — Парень закинул гармонь за плечо, и мехи вздохнули тяжело...

Алешку приняли рассыльным, потом перевели отметчиком, потом конторщиком. Склонившись над столом, он списывает в расчетные книжки углекопов рубли, копейки — сколько кому причитается. За тоненькой дощатой перегородкой бурлит толпа. Вперед протискивается грудастый шахтер в картузе, вся правая щека его густо усыпана синими метинками — уголек, видать, приласкал.

— Дяденька! Вот тут распишитесь,— говорит ему Алеша.

Окинув мальчонку хмурым взглядом, парень поставил в ведомости крестик.

— Давай книжку.—Раскрыл. Лицо его покраснело так, что даже синие метинки стали меньше заметны. Швырнул книжку на стол.—Подлюги! За что штраф-то?! Чем детей кормить буду? У-у-у! — замахнулся он на Алешу.

— Не тронь мальца! — осадили его из толпы.— Он такой же работяга, как и ты. Карпову грозись. А мальца не тронь. Китаевых он. Батька и браты —все в забое робят...

Через несколько дней отцу перебило руку. Ему выписали десятку и — на все четыре стороны: инвалиды руднику не нужны. Алексей перешел к сестре: его жалованья не хватало даже на то, чтобы стать к кому-нибудь на харч...

Господин в котелке так и не узнал, что встретившийся ему в коридоре бритоголовый человек самой своей биографией мог разрешить многие не понятные ему вопросы. Он один из хозяев шахты, главный бухгалтер Алексей Григорьевич Китаев, бывший рассыльный при управляющем Карповским рудником.

Человек со смуглым лицом и взглядом маклера приценился. Составы домчали петровский уголь к морю, там его приняли пароходы.

Радоваться бы купцу удачной сделке. А он тоскует... Есть от чего.