Страница 51 из 70
Глава 21
Тот, кто остается, и тот, кто уходит
Мы развели костер на берегу озера, хотя солнце уже клонилось к закату. Дрова нашлись в лесу — сухие, ломкие, они горели ярко, отбрасывая на песок длинные, пляшущие тени. Лева, наконец, слез с Дариановых плеч и устроился у самого огня, вытянув лапы к теплу с видом кота, который пережил катастрофу и теперь требует компенсации.
Лира сидела на камне, обхватив колени руками, и смотрела на воду. С тех пор как мы вынырнули, она не сказала ни слова. Даже флейта висела на поясе, беззвучная, как сама хозяйка.
Валериан собирал хворост в отдалении, не приближаясь к костру. Я заметила, что он избегает смотреть на меня и Дариана. Не от стыда. От усталости, которая бывает у людей, которые слишком долго несли чужую вину.
— Она ушла, — сказала Лира наконец, не отрывая взгляда от озера. — Тень. Не только из воды. Из леса. Из воздуха. Я не слышу ее.
— Ты слышишь ветер? — спросил Дариан.
— Ветер молчит, — она поднесла флейту к губам, подула. Ни звука. — Он ждет.
— Чего?
— Решения, — она повернулась ко мне. — Твой следующий узел не в озере, не в воздухе, не в земле. Он в тебе. И ты должна решить, готова ли ты его признать.
— Я знаю, — ответила я. — Но я не знаю, как это сделать.
— Никто не знает, — она усмехнулась. — Поэтому это и называется узлом. Его не развязывают по инструкции. Его распутывают на ощупь.
Дариан подбросил ветку в костер. Искры взлетели вверх, рассыпались над озером, как маленькие звезды.
— А что с ним? — он кивнул в сторону Валериана, который все еще бродил по опушке, делая вид, что ищет дрова.
— Он должен решить сам, — сказала Лира. — Остаться или уйти. Вместе или поодиночке. Каждый узел требует выбора.
* * *
Я оставила Дариана с Левой и пошла к Валериану. Он стоял у старой сосны, прислонившись к стволу, и смотрел на огонь издалека, как человек, который привык быть наблюдателем, а не участником.
— Ты не ищешь дрова, — сказала я, подходя.
— Нет, — он не повернулся. — Я думаю.
— О чем?
— О том, что будет дальше. Когда вы соберете все узлы. Когда равновесие вернется. Что тогда? Я вернусь в Аэтель-Хольд? Меня там уже нет. Я сам сжег мосты.
— Ты не сжигал, — сказала я. — Ты просто перестал их чинить.
Он повернулся. В его глазах не было злости, только тихая, глубокая усталость.
— Ты злишься на меня, Арина? За то, что подписал те бумаги? За то, что не сказал правду?
— Злилась, — ответила я. — Первое время. Потом перестала. Злость — это дебет без кредита. Он не закрывается, только копится.
— А теперь?
— Теперь я просто хочу, чтобы ты не делал глупостей, — я села на корточки, подобрала сухую ветку, покрутила в пальцах. — Одиночество не лечит. Проверено.
Валериан помолчал. Потом сел рядом, на землю, не боясь испачкать дорогую рубаху.
— Я боялся, — сказал он. — Не Ищеек. Не Инквизиции. Тебя. Твоей силы. Твоего резонанса. Я думал, что если я останусь рядом, то… не выдержу. Не потому, что слабый. Потому что ты станешь сильнее, а я останусь на месте. И однажды ты посмотришь на меня сверху вниз.
— Я никогда не смотрела на тебя сверху вниз, — я бросила ветку в костер. — Я смотрела на тебя как на равного. Ты сам себя опустил.
Он кивнул. Медленно. Как человек, который наконец согласился с приговором, который вынес себе сам.
— Что мне делать?
— Не знаю, — ответила я, вставая. — Но если решишь остаться — оставайся. Если решишь уйти — уходи. Только не зависай между. Это хуже всего.
Я пошла обратно к костру, чувствуя его взгляд на своей спине. Он не окликнул. Не двинулся.
* * *
Дариан развернул плащ на песке, приглашая меня лечь рядом. Я легла, положив голову ему на плечо, и мы смотрели на звезды, которые здесь, далеко от города, были ярче и крупнее.
— Ты когда-нибудь думал, что будет после? — спросила я.
— После чего?
— После того, как мы соберем все узлы. После того, как равновесие вернется. Что ты будешь делать?
Он молчал долго. Я уже думала, что не ответит.
— Я никогда не думал о «после», — сказал он наконец. — Моя жизнь всегда была «сейчас». Сначала выживание. Потом долг. Потом… ты.
— А теперь?
— Теперь я думаю, — он повернул голову, посмотрел на меня. В темноте его глаза казались черными, но я знала, что они теплые. — Хочу ли я, чтобы «после» наступило? Или хочу, чтобы «сейчас» длилось вечно?
— Вечность — это слишком долго, — улыбнулась я, чувствуя, как дрожь пережитого ужаса наконец отпускает диафрагму.
Он тихо рассмеялся в ответ. В этом звуке не было ни тени привычной командирской резкости, только глухое, бархатное тепло человека, нашедшего свой единственный порт в шторм.
— А я никуда не спешу.
Дариан наклонился ко мне. Его поцелуй был лишен лихорадочной поспешности — в нем была спокойная уверенность того, кто пересек линию жизни и смерти и понял, что по эту сторону можно дышать полной грудью. Он больше не боялся сломать меня своим напором или потревожить мои призраки. Я ответила ему, вложив пальцы в густые волосы на его затылке, притягивая ближе, пока пространство между нашими телами не исчезло окончательно. Мы лежали под медленно вращающимся куполом неба, целуясь так, словно пытались запомнить вкус друг друга на языке, пока мир вокруг переставал существовать.
Костер перед нами жил своей жизнью. Высокое оранжевое пламя давно опало, уступив место глубокому рубиновому жару углей. Они дышали теплом, которое теперь казалось единственным реальным во всей вселенной. Звезды висели низко, огромные и равнодушные, но сейчас они смотрели не сверху вниз, а прямо на нас, будто охраняя этот маленький островок покоя посреди замерзающей тундры.
Лева, свернувшийся калачиком на нашей общей походной сумке, недовольно дернул ухом. Сквозь полудрему он приоткрыл один глаз — желтый, фосфоресцирующий диск. Оценил масштаб трагедии: мы все еще занимали горизонтальное положение и издавали странные влажные звуки вместо того, чтобы спать. Кот издал короткий, презрительный звук, похожий на лопнувший пузырь, тяжело вздохнул всем пушистым телом и демонстративно отвернулся, уткнувшись носом в собственный хвост. Коты безмерно уважают чужую романтику и право на выживание вида, но крайне негативно относятся к тому, когда она топорщит им шерсть и мешает занять самое теплое место на вещах хозяев.
Я оторвалась от губ Дариана лишь для того, чтобы перевести дух. Холодный ночной воздух тут же начал покусывать наши разгоряченные лица, напоминая, что у нас нет палатки, а до рассвета еще половина вечности.