Страница 89 из 464
Голос Вильгельма дрожал от злости. Он повторял сейчас те же аргументы, которые сам неоднократно слышал от Ивара Коля, последние слова, что прошептал ему собственный отец на смертном одре. И Вильгельм даже сейчас отчаянно старался убедить себя в весомости и справедливости своих доводов.
— Насколько я помню, собственным сыновьям ты запретил продолжать эту традицию. — Матиас насмешливо оскалился. — Сообразил, насколько лицемерно звучит семейный завет? Или, может, окончательно поддался своим языческим суевериям? Видимо, поэтому умерло столько людей — ты решил заверить новых хозяев в своей преданности?
Лицо Вильгельма исказилось в абсолютном ужасе — ужасе виновного, отчаянно желающего объяснить мотивы своих преступлений, отчаянно жаждущего, чтобы ему поверили.
— Нет! Я бы никогда не позволил сыновьям узнать об этом чудовищном наследии! Я бы никогда не позволил им стать такими же сломленными и пропащими, каким стал я! Вот почему я запретил им уходить на службу в Храм, вот почему я принял меры, чтобы этот ритуал стал последним и другие не понадобились! Я никогда не позволю им превратиться в то, во что превратился я… — Старик жалобно всхлипнул.
— Но что-то пошло не так, — закончил за него Матиас, не давая ему взять себя в руки. — Что-то пошло не так, и требовалось не шесть человек. И не семь. И не восемь.
С каждой следующей цифрой Вильгельм все сильнее зажимал уши, заходясь страдальческими стонами.
— Чего ты хотел добиться⁈ — воскликнул Матиас. — Что пошло не так в твоем нечестивом ритуале на этот раз⁈
Глаза Вильгельма потемнели от отчаяния.
— Враг освоил какой-то новый трюк, набрался сил, которых у него не было раньше. На моих руках — кровь только половины жертв, остальные убивал… он. Он творил собственные ритуалы, вершил собственные темные чары и разрушал таким образом ритуалы Коля. С каждым следующим погибшим круг слабел. Ивару приходилось убивать снова и снова, чтобы поддерживать защиту. — Старик снова поднял взгляд на Матиаса, и на лице его был написан такой ужас, какого охотник на ведьм еще не видел никогда. — Ты остановил его сегодня. — Худой крючковатый палец указал на Тульманна. — Теперь круг разорван, и он придет и убьет нас всех.
— Кто придет? — спросил Матиас, чувствуя, как волосы на загривке встают дыбом.
— Враг, преследовавший мой род с самого начала, — ответил Вильгельм. И его голос превратился в испуганное шипение — словно каждый звук, слетавший с губ старика, уносил с собой всю его силу. — Сиббечай.
Антона Клаузнера швырнули на землю, и он ободрал руку об острый щебень. Не обращая внимания на боль, юноша забился за рассыпающийся обломок стены, испуганно глядя на безмолвных скелетов. Пока мертвецы тащили Антона через лес, их лишенные плоти пальцы, стылые и крепкие, тисками сдавливали его руки и ноги, как льды Норски. Промозглый ветер трепал обрывки сгнивших кожаных доспехов и кольчуг, свисавших с костей.
Восставшие скелеты не стали оборачиваться к Антону — они как будто вообще прекратили замечать пленника, притащив его в нужное место.
Юноша стиснул обломок упавшей кладки. Если он сможет атаковать быстро, прежде чем странная, неестественная энергия, заставлявшая покойников двигаться, проявится снова, может быть, он и успеет уничтожить своих пленителей — или хотя бы показать, чего он стоит, прежде чем они порубят его на куски, как порубили его друзей.
Скелетов осталось всего четыре — остальные разбрелись, патрулируя кусок дороги, на котором устроили засаду на Антона. Но даже так расклад оставался не в пользу юного Клаузнера — он был один и без оружия против четырех немертвых тварей, восставших из могилы. И такое соотношение сил заставляло Антона медлить, не давало броситься в отчаянную, безнадежную схватку. Но раздумывать долго ему не дали.
И без того холодный воздух в полуразрушенном доме похолодел еще сильнее. Антон поежился и с удивлением обнаружил, что дыхание вырывается изо рта облачком пара.
Все вокруг затянула мерзкая, нечестивая вонь — так пахло нечто давно умершее, нечто разложившееся и сгнившее, нечто еще сильнее затронутое порчей, чем безмолвные костяные стражи. Антона переполнил страх — животный страх, настолько глубокий и всепоглощающий, что желудок юноши самопроизвольно очистился и по ногам потекла теплая жижа.
Из глаз Антона полились слезы, и обломок кладки вывалился из трясущихся рук. Его дыхание остановилось, и даже сердце как будто бы забилось медленнее.
Оно здесь, понял молодой дворянин, во тьме за его спиной, прячется в тенях от редких уцелевших балок, оставшихся от крыши. Нечто жуткое и нечестивое, нечто настолько ужасное и грешное, что одного взгляда на эту тварь хватило бы, чтобы погибнуть на месте.
Антон, не скрываясь, расплакался — как плакал еще младенцем в колыбели, когда ему мерещились призраки и чудовища, бродившие по детской, пока наконец няня не прибегала с фонарем, чтобы в очередной раз прогнать их. Он не станет смотреть на чудовище, он не увидит его. Он закроет глаза, спрячет голову и подождет няню, чтобы она пришла и прогнала жуткую тварь. Что бы ни случилось, не обернется. Не взглянет.
И в этот момент юноша поменял позу и развернулся лицом к темноте. Несмотря на решительный отказ поворачиваться, Антон отчего-то испытал жгучее желание это сделать — мозг будто обожгло чужим приказом, импульсом, рожденным не его собственным разумом, но чьим-то чужим. Глаза Антона округлялись все сильнее и сильнее, грозя вот-вот вылезти из орбит. Он не мог ничего сказать и только нечленораздельно скулил.
Лоскут тьмы скользнул вперед, двигаясь как облако дыма, а не как смертный. Монстр оказался высоким, худым и иссохшим, облаченным в длинную черную мантию, болтавшуюся на костлявом теле. Украшенная кожаным воротником мантия казалась сшитой из крыльев летучих мышей. Она была увешана цепями и кожаными шнурами, и на конце каждого из них болтался какой-нибудь жуткий амулет — на одном шнурке висели отрезанные уши людей и нелюдей, на другом — крохотная законсервированная ручка нерожденного младенца. Вдоль подола тянулись пиктографические письмена давно канувшего в небытие Кхемри, вышитые золотой нитью.
Руки чудовища оказались длинными и мертвенно-бледными, они торчали из рукавов: тонкие, высохшие, с посеревшей кожей, испорченные и сгнившие. Пальцы заканчивались длинными ногтями, похожими на когти стервятника. Эмаль на них затвердела, стала ярко-коричневой и блестящей, похожей на надкрылья жуков-мертвоедов.