Страница 67 из 70
— Я помню всё, Алиса. Каждое слово, каждое движение, каждый вдох за то время, пока тьма владела мной. Я помню, как смотрел на тебя спящую и думал о том, как легко будет свернуть тебе шею или проткнуть кинжалом. Как боролся с этим желанием каждую секунду. Как она говорила мне… шипела изнутри, что ты мой враг, моя цепь, мое проклятие. Что без тебя я стану абсолютно свободным. И знаешь, что самое страшное?
— Что? — выдохнула она, чувствуя, как по спине бежит ледяной пот от этих воспоминаний.
— Я почти поверил ей. На самом дне, когда разум уже плавился. Почти нажал.
— Но не нажал.
— Нет. Потому что ты смотрела на меня даже во сне. Ты не боялась тогда, в лесу, когда я был чудовищем. Ты видела сквозь черноту —
меня
. И в ту секунду, стоя над тобой с занесенным ножом, я понял одну вещь: если я убью тебя, я не стану свободным. Я просто перестану существовать. Стану никем. Пустым местом.
Алиса опустилась перед ним на колени прямо на жесткий деревянный пол, прижалась лбом к его груди, чувствуя, как бьется его сердце. Ровно. Мощно. Живое. Не лихорадочный стук одержимого, а надежный ритм здорового мужчины.
— Что теперь? — спросила она в ткань его рубахи.
— Теперь я буду жить, — сказал он, зарываясь лицом в ее волосы. — По-настоящему. Без маски канцлера. Без игры в бога. Без этой разъедающей тьмы внутри. Буду пахать землю, чинить крышу этого дома. Просто дышать.
— И чего ты хочешь? Для себя. Он чуть отстранил ее, заставив поднять голову, заглянул в самую душу своими новыми, чистыми глазами.
— Тебя. Только тебя. Всегда. До последнего вздоха.
Она поцеловала его — жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю боль последних месяцев, весь страх, который душил ее ночами. Это был их первый настоящий поцелуй после той ночи, когда он ушел, оставив на столе лишь короткую записку. И в нем не было страха потерять контроль, не было сомнений, съедающих заживо. Только свет. Только возвращение домой. Лева, устроившийся клубком на пороге, громко фыркнул, тяжело вздохнул и демонстративно отвернулся к стене, пряча морду в лапы.
* * *
Ночью, когда пир внизу окончательно затих и пьяные голоса сменились храпом и редким детским плачем, Алиса выскользнула во двор. Сон не шел; тело гудело от усталости, но голова оставалась ясной. Луна висела низко над лесом, огромная, желтая, залившая деревню мертвенно-серебряным светом. В воздухе пахло остывающими углями и мокрой землей. Вдалеке, на самой кромке леса, мелькнула быстрая тень — может быть, одичавшая собака, может, ветер качнул старую ель. А может, ей просто показалось от недосыпа.
— Барыня, — раздался тихий, хриплый голос из темноты у крыльца. Она вздрогнула, резко обернувшись. Сердце пропустило удар, рука инстинктивно дернулась туда, где обычно стоял посох, но сейчас его не было. На нижней ступеньке стоял Пахом, сжимая в огромных, черных от въевшейся сажи руках крошечную детскую шапку, в которой Егорка бегал.
— Я хотел… — начал он, глядя куда-то мимо нее, и замолчал, сглатывая комок в горле.
— Чего, Пахом? — мягко спросила она.
— Сказать спасибо, — выдавил он наконец. Голос кузнеца, способный перекрывать звон молота, звучал беспомощно. — За детей. За Марфу. За всех нас. Мы бы тут костьми легли.
— Не надо, Пахом, — она шагнула ближе. — Я сделала то, что должна была сделать.
— Должна? — он поднял на нее воспаленные, красные глаза, и в них блеснуло что-то похожее на гнев. — Кому должна? Нам? Себе? Ему? Нет, барыня. Вы сделали то, что могли сделать один человек из тысячи. То, ради чего другие сломались бы еще на первом десятке смертей. Вы сделали… Он запнулся, мучительно подбирая слово, которое никак не вязалось с грязным двором, вонью нужника и окровавленным прошлым. — Святые, — глухо закончил он. — Вы святая, барыня. Я всегда знал. Спокойной ночи.
Он неуклюже поклонился, развернулся тяжелой походкой и побрел к своей землянке, растворяясь в лунных тенях. Алиса осталась одна посреди двора. Из темноты бесшумно вынырнул Лева, потерся пушистым боком о ее ноги, требуя внимания.
— Ты слышал? — горько усмехнулась она, наклоняясь и почесывая кота за ухом. — Святая. Это смешно, Лева. Я чувствую себя пустой бочкой, через которую прогнали реку чужого горя. От меня ничего не осталось. Кот посмотрел на нее снизу вверх своим тяжелым, немигающим зеленым взглядом. В этом взгляде читалось ленивое, абсолютное кошачье презрение: «Ты невероятно глупая женщина. Ничего смешного».
— Пойдем спать, — сказала она коту, выпрямляясь. — Завтра нужно латать крышу. Никакой святости, только солома и деготь. Она вернулась в дом, плотно притворив за собой тяжелую дверь, отрезая холодный ночной мир.