Страница 3 из 70
Там пахло сыростью, плесенью и тем особенным запахом, который навсегда въедается в стены мест, где пытают людей. Копоть факелов, металл, пот и кровь. Он привык. Давно.
— Где она? — спросил у стражника.
— В третьей камере, господин инквизитор.
Влад пошел по коридору, на ходу натягивая перчатки. Мысли текли ровно, как всегда. Сначала посмотреть, потом задать вопросы, потом — если понадобится — приступить. Обычный порядок. Обычная работа.
Он толкнул дверь.
И мир остановился.
Она стояла у стены, прижимаясь спиной к сырому камню. Грязное рубище, когда-то бывшее светлым платьем, висело лохмотьями. Лицо в синяках — один глаз заплыл так, что не открывался, губа рассечена, на скуле ссадина. Волосы спутались, висели грязными прядями.
Но глаза…
Глаза смотрели спокойно.
Спокойно, Влад. Твою мать, спокойно.
Он узнал ее сразу. Хотя не видел восемь лет.
Мила.
Младшая сестра. Та, которой было пять, когда он ушел из дома. Та, которая бежала за ним по дороге и кричала: «Влад! Влад, не уходи!» Та, чьи маленькие ручки он оторвал от своего плаща, потому что надо было уходить, потому что в доме старшего брата Кречета для него места не было. И для нее, как оказалось, тоже.
— Здравствуй, Влад, — сказала она тихо.
Голос у нее был хриплым — от крика, от молчания, от всего сразу. Но в нем не было страха. Не было мольбы. Только усталость и странное, пугающее спокойствие.
Он шагнул вперед. Сзади, в коридоре, стояли люди. Стражники. Человек Рутгера. Братья-инквизиторы. Все смотрели.
Удар вышел сам собой.
Тяжелая ладонь в перчатке врезалась ей в лицо, голова мотнулась, она упала на грязный пол, ударившись плечом о каменный выступ. Кровь брызнула из разбитой губы.
— Молчать, — сказал Влад. Голос его звучал ровно, холодно, как и положено инквизитору. — Здесь говорят, когда спрашивают.
Она поднялась. Медленно, держась за стену. Вытерла кровь рукой. Посмотрела на него.
И в этом взгляде не было обиды. Не было злости. Было понимание.
— Я понимаю, — сказала она тихо, так тихо, что только он мог слышать. — Ты должен.
Он развернулся и вышел. В коридоре его вырвало.
Он стоял на коленях, трясясь всем телом, и его рвало желчью — есть было нечего. Потом откинулся к стене, вытер рот рукавом и долго сидел так, глядя в одну точку.
Мила. Сестра. Жива. Здесь. В его подвале.
Он должен ее спасти.
* * *
Казалось, в стенах мрачного замка наступило затишье, как перед бурей.
Это были последние дни, оставшиеся Владу и его сестре, прежде чем вся история завершится дымом и пеплом.
Три долгих дня продолжался этот мучительный спектакль, сотканный из страха, хитрости и отчаянья.
Первый день
Стражники вошли, крепко схватив Милу за плечи, вытолкнули ее в камеру для допросов. Посередине комнаты стояла массивная дубовая скамья, покрытая пятнами крови прежних жертв. Яркий свет факелов заставлял отбрасывать тени, превращая помещение в настоящий театр теней, где главным режиссером выступал Влад.
Роль, которую пришлось играть брату, была чудовищной. Обвинительная речь звучала бесстрастно, ровно настолько, чтобы внешне соответствовать положению инквизитора, оставаясь внутренне совершенно другим человеком. Сердце разрывалось, каждая клеточка тела жаждала крикнуть:
«Просто скажи, что невиновна! Скажи, и мы уйдем отсюда!»
, но слова застревали в горле, подавляемые чувством долга и осторожности.
Приговор зависел от одного фактора — действий наблюдателя, посланца барона Рутгера, маленького тщедушного человечка с маслянистыми волосами и крошечными черными глазками, похожими на два блестящих уголька. Этот человек смотрел пристально, сверлил взглядом и делал заметки, создавая ощущение постоянной угрозы. Если Влад покажет слабость, начнется расследование, последствия которого будут необратимы.
Первая ночь
Незаметно пробравшись в подземелье, Влад остановился возле камеры, в которой находилась Мила. Девушка лежала скорчившись в уголке, ноги согнуты, голова прикрыта спутанными волосами. Серый тюремный кафель отражал слабые отблески света, делая лицо бледным и испуганным.
Сердце щемило от сострадания, когда она взглянула на брата и спокойно произнесла:
— Что будешь делать дальше?
Он осторожно сел рядом, глядя в ее глаза, такие похожие на собственные.
— Придумаем способ выбраться отсюда…
— Нет, — резко прервала она, качая головой. — Мы оба знаем, что это невозможно. Толстый помощник барона повсюду расставил ловушки. Как только появится намек на побег, начнутся проверки, аресты, расследования. Нас погубят всех разом.
— Я инквизитор.
— Ты — часть системы, Влад. А система работает на них.
Он хотел возразить, но не мог. Потому что знал — она права.
— Три дня, — сказал он. — Дай мне три дня. Терпи. Отвечай то, что я тебе скажу. Я постараюсь сделать так, чтобы было не больно.
Она усмехнулась. Усмешка вышла кривой, горькой.
— Не больно? Влад, меня уже сломали. До того, как сюда привезли. Те трое в лесу… — она замолчала, отвернулась.
У него сжались кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Кто?
— Не знаю. Люди Рутгера. Искали что-то. Про какую-то силу спрашивали. Про хранителей. Я не знала, не понимала, о чем они. Они не поверили.
Влад молчал. Внутри все кипело.
— Я убью их, — сказал он тихо.
— Сначала спаси меня, — ответила она. — А потом убивай кого хочешь.
От бессилия Влад опустил голову, чувствуя тяжесть поражения.
Второй день
Каждые шаги приближали роковую развязку. Новый свидетель — крестьянин с грубыми руками и дикими глазами — утверждал, что собственными ушами слышал голос Милы, произносящей заклинание. Влад понимал, что подобные свидетельства делаются ради денег и поддержки барона, но изменить положение вещей не мог.
Вечером того же дня Влад встретился с новым союзником — старым знакомым, работавшим охранником тюрьмы. Мужчина выглядел обеспокоенно, нервничал, явно сомневаясь в правильности решения поддержать дело инквизитора. Из разговора стало ясно, что поддержка останется пустой надеждой: толпа врагов выросла сильнее, действуя организованно и агрессивно.
Третий день
Наступил переломный момент. Последний шанс обратиться к суду был исчерпан. Наблюдатель Рутгера буквально следовал за братом неотступно, подобно назойливой мухе, проникающей сквозь любые щели.