Страница 22 из 70
Не звуки — стены во дворе толще, чем в доме. Но он видел свет в окне. Видел, как пришел этот инквизитор. Видел, как закрылась дверь.
И понял.
Михай посмотрел на окна, в которых горел теплый, уютный свет, и почувствовал, как внутри что-то обрывается. Не больно — глухо, беззвучно, как падает камень в глубокий колодец.
Она никогда не будет его.
Он знал это всегда. С самого первого дня, когда увидел ее — чужую, странную, с котом на руках и стальными искрами в глазах. Знал, но надеялся. Надеялся, что однажды она посмотрит на него не как на верного пса, а как на мужчину.
Не посмотрела. И не посмотрит.
Он поднял меч, вложил в ножны, накинул плащ и тихо вышел за ворота. В ночной дозор.
Пусть будет с кем хочет. А он будет делать свое дело — охранять, защищать, ждать у дверей. Потому что так правильно. Потому что так надо. Потому что без него она пропадет.
А она не должна пропасть. Никогда.
Ночь приняла его в свои объятия — холодные, темные, честные. Михай шел по пустым улицам и слушал тишину. Где-то там, в доме, она была счастлива. И этого было достаточно. Почти.
* * *
Утром Алиса проснулась одна.
Но в этот раз рядом на подушке лежала записка. Не короткая, не торопливая — длинная, на целой странице, исписанная твердым, резким почерком человека, который привык не оставлять следов.
Она развернула лист, и сердце пропустило удар.
«Я ушел рано, потому что если бы остался — не ушел бы никогда. Ты — мое наваждение, моя слабость, моя сила. Я вернусь вечером. Жди. И знай: я думаю о тебе. Всегда. Твой Влад».
«Твой». Не «инквизитор такой-то», не «Влад фон Торн». Просто — твой.
Алиса улыбнулась, прижала бумагу к груди, чувствуя, как тепло разливается по телу. Глупая, девчоночья улыбка, от которой самой стало смешно.
— Прогресс, — сказала она Леве, который уже вернулся и сидел на подоконнике с выражением глубочайшего кошачьего осуждения. — Он учится.
Кот фыркнул так выразительно, что любое слово было бы лишним. Потом демонстративно отвернулся к окну, выставив хвост трубой. Мол, я этого не одобряю, но кто меня спрашивал.
В дверь постучали.
Коротко, сдержанно — так стучат люди, которые привыкли не вторгаться, но и не ждать слишком долго.
— Войдите.
Дверь открылась, и вошел Лютобор.
Вид у него был… Алиса не сразу подобрала слово. Помятый? Нет, хуже. Осунувшийся. Под глазами залегли глубокие тени, щетина гуще обычного, рубаха мятая — будто он не ложился совсем. Или ложился, но не спал.
— Завтракать будешь? — спросил он хрипло.
Голос сел, будто он долго молчал или, наоборот, кричал — но не могла же она не услышать?
— Буду.
Лютобор кивнул, поставил на столик поднос. Чашка с дымящимся чаем, тарелка с теплыми лепешками, мед, масло. Он знал, что она любит. Он всегда знал.
Алиса смотрела на него и чувствовала, как внутри шевелится вина. Глупая, ничем не обоснованная, но липкая, как смола.
Лютобор не уходил. Стоял у двери, смотрел куда-то в сторону, на стену, на картину, на Леву — куда угодно, только не на нее.
— Я слышал, — сказал он наконец. И замолчал.
Алиса ждала.
— Ты счастлива? — спросил он. Просто, без надрыва, без претензии. Как спрашивают погоду или время.
Она посмотрела на него. В его глазах была боль. Не злость, не ревность, не обида — именно боль. Тихая, глухая, с которой человек уже смирился, но которая все еще кровоточит под кожей.
— Да, — сказала она честно. — С ним — да.
Слова упали в тишину комнаты, как камни в воду. Круги пошли — по лицу Лютобора, по его сжавшимся челюстям, по пальцам, которые вцепились в дверной косяк.
— С ним, — повторил он. Не вопрос — утверждение.
Помолчал. Потом вдруг кивнул — коротко, резко, будто отрезал, поставил чашку на столик, поправил ремень с мечом, направился к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.
— Тогда ладно. Я подожду.
— Чего? — голос Алисы дрогнул.
Он обернулся. В глазах его — старых, усталых, но все еще горящих — мелькнуло что-то. Не надежда. Скорее, обещание.
— Пока ты поймешь, что можно любить больше одного.
Дверь закрылась.
Тишина.
Лева спрыгнул с подоконника, подошел, запрыгнул к ней на колени, ткнулся носом в руку. Теплый, тяжелый, урчащий.
— Что мне делать? — спросила Алиса у кота. — Как мне быть?
Кот лизнул ее руку. Мол, живи. Разберешься. Ты умная. А если нет — я рядом, подскажу.
За окном вставало солнце. Золотые лучи пробивались сквозь шторы, ложились на пол теплыми полосами, обещали новый день. Где-то в городе просыпалась жизнь, стучали колеса повозок, перекликались торговцы.
Алиса сидела, прижимая к себе кота, сжимая в руке записку Влада, и думала о двоих. Один ушел, сказав, что будет ждать. Второй обещал вернуться вечером.
А между ними — она. И ее сердце, которое, кажется, решило жить по своим законам.
— Тяжело быть любимой, — сказала она Леве.
Кот фыркнул. Мол, не жалуйся. Лучше быть любимой, чем одной. Проверено.