Страница 71 из 88
– Я редко спускался с горы навестить Ёко и Икудзи, поэтому не заметил, когда это произошло. Может, незадолго до письма, что я получил весной, может, гораздо раньше. Найти меня не было проблемой, поэтому следовало задуматься, почему Фудзимикё медлят аж с конца лета. Не думают же они всерьез, что я вернусь после того, чем маме пришлось пожертвовать ради моего спасения? Или же спасения того, что она оставила мне в наследство. – Он коснулся шеи и грустно улыбнулся. Хаято заворчал и снова дернулся вперед. – Они отравили всю деревню Каваками. Не пощадили никого, даже долгожданного ребенка Саяки. Постепенно каждый из тех, кого мы знали, превращался в куклу. Жизнь в них угасала, и ее место занимала мертвая покорность. Они стали марионеткам в руках мастера – господина Фудзимикё. Я никогда его не видел, но все в общине почитали его как божество. Но оправдывает ли меня это? Пусть я сжег ходячие трупы и, надеюсь, очистил огнем их несчастные души, случилось бы такое вообще, если бы не я? Если бы я не покинул общину, не встретил тебя, не остался в доме Ёко и Икудзи, не стал учеником Куматани-сэнсэя, не поверил в свою свободу. Их кровь на моих руках, и этого не изменить никакими доводами.
Ишинори все-таки коснулся горячей груди Хаято. Скованная энергия ки бушевала в нем в поисках выхода, а разум метался в темноте безумия. Это скоро пройдет. Ишинори сделал правильное лекарство, а еще принял правильное решение.
– То, что им нужно, находится на моем теле, – Ишинори снял бумажный абажур с фонаря и приготовил нож с широким лезвием, – и в моей голове. Сначала я сделаю так.
Он раскалил металл над пламенем свечи, откинул волосы на другое плечо и без жалости прижал лезвие к коже. Физическая боль показалась ему не страшнее пчелиного укуса. Она приносила облегчение и освобождение. Опустив руку, Ишинори столкнулся с внимательным взглядом Хаято.
– Теперь им придется быть со мной осторожнее, – через силу улыбнулся Ишинори.
Хаято втянул носом запах паленой кожи и отчаянно задергался. Их с Ишинори разделяло расстояние в один локоть, преодолеть которое они, наверное, уже не смогут.
– Давно надо было решиться – спокойно сказал Ишинори. – Когда тебе станет лучше, меня тут не будет. Живи счастливо, вкусно кушай, не оглядывайся на прошлое. Береги эти серьги как напоминание обо мне. Хорошо?
Говорить становилось все сложнее, в конечном итоге Ишинори плотно сжал губы и поднял с пола фонарь. Все, что должно было быть сказано, прозвучало, больше дел не осталось. Ишинори вернулся на северный склон, забрал все необходимое и обрушил свод землянки. Больше прощаться было не с чем и не с кем: учитель занят заботой о Рюичи, он поймет, почему Ишинори так поступил, и осуждать не станет.
Под покровом темноты холодной ночью конца осени Ишинори в последний раз спустился с горы.
* * *
Хаято сразу заподозрил неладное, когда, проснувшись, почувствовал ломоту в теле. Он помнил, как ждал Ишинори, вернувшись с болота, а вот после все путалось. Ему снился странный сон, в котором он слышал голос Ишинори, но не понимал ни одного слова и сильно злился. Потом был огонь, потом тоска. А потом Хаято проснулся.
В цепях.
– Эй! – позвал он. – Есть тут кто? Помогите!
Даже испугаться не получалось. Хаято был прикован к стене, и это напомнило эпизод из пребывания в поместье Окамото.
– Эй! Я здесь! – попробовал он еще раз. Его окружало запустение, сквозь окошко под крышей просачивался дневной свет, у ног стояла плошка с водой, а вокруг раскидана еда. И, как назло, заурчало в животе. Хаято напрягся, сжал кулаки и, призвав ки, вырвал крюки из стен. Намотал цепи на руки и собрался уже выйти, как в дверях столкнулся с Киёхико.
– Ох! – Тот отшатнулся, будто призрак увидел. – Не бей меня!
– Когда это я тебя бил? – фыркнул Хаято и посмотрел поверх его головы. – Почему я здесь? Где Ишинори?
Глазки у Киёхико забегали, и Хаято начал догадываться об ответе по крайней мере на второй вопрос.
– Где Ишинори?! – Он сгреб соученика за кимоно и дернул на себя. – Язык проглотил?
Киёхико даже не сообразил прибегнуть к духовной энергии, так и повис мешком. Хаято отпустил его и стремительно прошел мимо, срываясь на бег. Он знал гору, знал, куда бежать, чтобы выйти к дому учителя. Несмотря на разгар дня, Канашияма казалась безлюдной, будто все спрятались как в тот раз, когда он, еще маленький, пытался воссоединиться с Ишинори. Хаято остановился и услышал крик Киёхико.
– Он ушел! – словно бы радуясь чужому горю, его голос звучал с неуместным торжеством. – Твой Ишинори ушел навсегда!
И Хаято вспыхнул. Жар от него, видимый глазу красноватой дымкой, волной разошелся в стороны. Такая сильная вспышка ки едва не бросила Хаято на колени, но даже ее не хватило, чтобы унять ярость – и боль.
Он не почувствовал учителя и направился к пруду. С каждым шагом гнев испарялся, и им овладевала паника. Ишинори ушел, он все-таки сделал это. Почему? Разве теперь все не должно было наладиться? Яд больше не мучает его тело, они с Ишинори узнали правду друг о друге и о прошлом. Зачем теперь нужны дурацкие жертвы? Хаято добрался до водоема и на мостике перед беседкой увидел погруженного в медитацию Куматани Акиру. Его волосы были все так же распущены, но не блестели гладким шелком, а казались омертвевшими и тусклыми, как и взгляд, который он поднял на приближающегося ученика.
– Позволь для начала снять с тебя оковы, – предложил он.
– Нет. Лучше скажите, как вы могли отпустить Ишинори? Вы ведь понимаете, что он задумал? Понимаете, куда он пошел?
Куматани опустил голову, признавая поражение.
– Я оказался никудышным учителем, – тихо сказал он. – Кажется, кто-то предупреждал меня, что так и будет.
– Ваш брат?
– Акиёси? Ах, нет. – Куматани посмотрел на спокойную гладь воды и рассеянно улыбнулся. – Кто-то другой, но кто – я не помню.
– Может быть, его звали Сугисаки Рюноске?
– Я… – голос Куматани дрогнул. – Не знаю такого человека.
И все же он сомневался. Что бы ни происходило с этим миром, он начал давать трещину. Хаято мотнул головой.
– И все равно вы не должны были отпускать Ишинори!
– Так же, как не должен отпускать тебя идти за ним. Но ты пойдешь, и я тебя не остановлю. Я взял в руки судьбы детей, но ведь и своей собственной в них удержать не мог. Отныне не зови меня учителем, я не сумел заслужить это звание.
Хаято смотрел на него сверху вниз и все, что чувствовал, – сострадание.