Страница 47 из 88
Глава 25. Первое воспоминание
Луна успела выкатиться на небосвод, освещая макушки деревьев. Без нее ночь была бы совершенно непроглядной, и серебристое, мертвенное сияние пришлось как раз кстати. Еще один посланный Ишинори сикигами вернулся и на его ладони вновь стал обычным листом бумаги. Увы, как бы ни хотелось обратного, уже ощущался сладковато-гнилостный душок болот. Путь до перекрестка лежал вдоль кромки леса, с другой стороны раскинулось пустое поле с сухой, ломкой травой на обочине. Где-то трижды прокричала сова, и ветки с треском распрямились, когда птица полетела на охоту.
– Навевает воспоминания, – негромко произнес Хаято.
– Да, – отозвался Ишинори. – Я нашел тебя, когда только выпал снег.
– У детей еще есть шанс. – Хаято запрокинул голову к темному небу, и Ишинори оглянулся на его четкий профиль с упавшими на лоб отросшими кудрями. – Если только…
Хаято посмотрел на Ишинори, и оба подумали об одном и том же. Если дети не мертвы. Сколько раз Ишинори казалось, что смерть – благословение, пока не встретил умирающего мальчика на лесной дороге. Болезнь пробралась в его тело, свила гнездо в груди, высасывала последние силы, подобно куро-бодзу
[16]
[Куро-бодзу – ёкай, который выглядит как лысый буддийский монах, по ночам он проникает в человеческое жилище и высасывает дыхание у спящих.]
, забирающему дыхание спящих. Но сколько огня оказалось в этом мальчике! В то время как Ишинори выживал по привычке, Хаято боролся со всем миром ради жизни, о которой мечтал. Он столько раз вспоминал тот день с благодарностью, но это Ишинори должен был благодарить, потому что в нем почти погас огонек, и Хаято, сам того не ведая, раздул его в пламя.
– Они живы, – уверенно заявил Хаято, и его непрошибаемая решительность передалась Ишинори.
– Пусть боги услышат тебя, – кивнул он.
Стремительно холодало. Пустынная дорога освещалась лунным светом, пейзаж по обеим сторонам не менялся так долго, что стало казаться, будто они стоят на месте. Ишинори прислушивался к ощущениям в надежде, что вот-вот почует потерявшихся детей, однако чувствовал лишь беспомощность и холод. Хаято больше не заговаривал, наверное, тоже пытался услышать в ночной тиши детские голоса или разглядеть за деревьями маленькие силуэты. Ишинори вздохнул, и пар сорвался с губ.
Перекресток возник перед ними внезапно, Ишинори не нужно было снова спрашивать сикигами, чтобы выбрать правильный поворот. Оставалось только сказать Хаято, что…
– Подожди, – Хаято вдруг замер. – Там впереди дом, что ли?
– Верно. Дом.
– Откуда он тут взялся? Он… О!.. Быть не может!
Ишинори терпеливо ждал, пока эмоции улягутся. Хаято провел ладонью по вихрам, а потом наоборот взъерошил их. Кажется, в его голове части соединялись в целое, пока он не выпалил:
– Разбойничья хижина!
– Ты помнишь? – уточнил Ишинори.
– Как, по-твоему, я мог забыть? – поразился Хаято. – Я же тут… я тут человека… убил.
Его речь стала отрывистой, тон резким. Он посмотрел на темное низкое строение так, словно видел тело Ракуто с ножом в спине. Ишинори не жалел о его смерти ни мига, но Хаято – другой.
– Не верю, что мы снова оказались здесь, – наконец успокоился Хаято. – К демонам такие совпадения.
– Тебе страшно?
– Что? Страшно? Нет! – Он сжал кулак и поднял его к глазам. – Я уже не тот мальчишка. Пусть они меня боятся.
Кто именно эти «они», он не уточнил. Соваться на болота сразу, в темноте и без нормального отдыха – настоящее самоубийство, хотя риск никогда не найти пропавших детей возрастал. Обманчивая твердь земли, бездонные омуты темной воды, туман, ядовитые испарения и ночной холод, а еще – бакэмоно, бродящие меж чахлых деревьев и кустарников. Ишинори это совсем не нравилось, но, похоже, для него наступило время расплаты за все.
Внутри старой хижины ждали только мрак и стылость. С трудом удалось найти плошку с маслом на самом дне и поджечь фитиль. По стенам заплясали отблески огня, но они не способны были придать заброшенному жилищу ни тепла, ни уюта. Рассохшиеся, не доплетенные до конца корзины валялись в углу, вместо матрасов – сгнившая солома. Очаг в центре вобрал в себя множество сезонов дождя и снега, сменяющих друг друга много лет. Единственное достоинство этой лачуги – стены и крыша, как-то защищающие хотя бы от ветра.
– Даже не знаю, где лучше: здесь или на улице, – выразил сомнение Хаято.
– Соберем сухих веток и разведем костер, – решил Ишинори. – Нам надо переждать лишь самое темное время, а пойти дальше можем, не дожидаясь утра.
Хаято вышел первым, а Ишинори еще раз оглядел запустение и упадок. Ему почудилось, что он сам такой же изнутри. Только обломки чего-то настоящего, стоящего. Он так боялся, что Хаято однажды все узнает и бросит его, но вот уже почти мечтает об этом. Между ними снова затеплилась особенная связь, созданная по доброй воле, и разорвать ее стоило раньше, чем она обернется прочной нитью. Ишинори вдруг захотелось расплакаться, но он не делал этого даже в детстве, потому запер чувства на замок и вышел в ночь.
Собранного ими хвороста хватило для небольшого, но жаркого костра в яме ирори. Разделили напополам еду, выменянную у хозяина идзакаи на талисманы против злых духов. Хаято явно клонило ко сну, но он еще боролся. Сидя вплотную к огню, он будто впитывал его, и кожа золотилась в трепещущем свете.
– Не стесняйся, двигайся ближе. – Хаято поманил Ишинори к себе. – Ты весь синий уже.
Ишинори подчинился и оказался придавлен тяжестью чужой руки. И впрямь стало гораздо теплее, но въедливое чувство вины не давало насладиться им сполна. Глядя на сгорающие в огне ветки, он не мог не думать о будущем.
– Скажи, ты когда-нибудь ощущал, что грядет нечто неотвратимое? Ты не знаешь, что это, но сколько бы сил и умений у тебя ни было, ты совершенно беспомощен перед ним.
– Да, – последовал незамедлительный ответ. – И не раз. Когда мама едва не умерла и ты отправил меня за оммёдзи, я чувствовал себя примерно так.
– Но ты был ребенком, это не считается.
– Мой ответ не изменится. – Хаято вздохнул, Ишинори скорее ощутил это, чем услышал. – Я знаю, что случится ужасное, и мне страшно. Но я думаю, у меня есть силы это остановить.
– О чем ты? – заинтересовался Ишинори и попытался заглянуть ему в лицо, но Хаято смотрел прямо перед собой. – Что случится?
– Да неважно. Ты почему вообще спрашиваешь?
Ишинори помолчал немного и солгал:
– Просто боюсь, что мы шли слишком долго.