Последнее касание

Но главное заключалось в следующем: когда со стороны верхнего коридора усадьбы наконец-то донесся тяжелый, дружный топот бегущих ног, заставивший завибрировать вековые стены, я впервые за эти бесконечные минуты смогла перевести дыхание. Штурмовой резерв Магистрата прибыл строго по расписанию, вмиг заполнив подвал светом фонарей и стальным блеском казенного оружия. К этому моменту соотношение сил под каменными сводами было уже полностью в нашу пользу. Мы выстояли.

Кройц плашмя лежал на каменном полу у алтаря, тяжело хрипя и не выказывая ни малейшего желания продолжать сопротивление. Трое его доверенных подручных были надежно заблокированы Вестом и лежали рядом лицом в землю. Еще двое сектантов умудрились в суматохе шмыгнуть в какой-то потайной технический лаз в дальней стене — Вест это зафиксировал, их позиции отследили и взяли в кольцо чуть позже.

Оберн по-прежнему стоял на своем месте. Он оставался абсолютно неподвижен и спокоен, словно весь этот вооруженный разгром его вообще никак не касался. Он ровно, с легким прищуром смотрел на тяжело дышащего Каэна.

— Восемь лет… — негромко произнес Оберн. — Надо признать, господин ди Варрен, вы поразительно, маниакально упорны в своих целях.

— Да, — отрывисто бросил Каэн, утирая кровь с разбитой скулы. — Я такой.

— Ваш наставник Марен в свое время тоже отличался редким, выдающимся упорством.

В подвале повисла тяжелая, мертвая пауза. Пороховой дым медленно поднимался к сводам.

— Я знаю, — Каэн сделал тяжелый шаг вперед.

— Жаль, что с ним в итоге всё так некрасиво вышло, — Оберн едва заметно вздохнул.

— Жалеть о своих поступках вы будете значительно позже. — Каэн железной хваткой перехватил трость. — На официальном заседании высшего трибунала.

Оберна взяли без единого всплеска сопротивления. Он не предпринимал глупых попыток бегства, не швырялся оккультными заклинаниями, не кричал. Он просто и с каким-то затаенным, извращенным изяществом позволил оперативникам защелкнуть на своих запястьях тяжелые стальные наручники Магистрата. На его губах по-прежнему блуждала легкая, едва заметная улыбка — словно всё происходящее было лишь промежуточным, слегка забавным актом в его личной пьесе.

— Это еще далеко не финал, господа следователи, — негромко произнес он, когда конвой начал выводить его к лестнице.

— Конкретно для вас, Вальтер Оберн, это абсолютный и бесповоротный конец, — жестко ответил ему вслед Каэн.

У самого выхода из подвала Оберн на секунду притормозил и в последний раз обернулся, отыскав меня взглядом в этой пороховой полумгле:

— Берегите свое Эхо, дитя. В этом сером мире это слишком большая, неоцененная редкость.

— Я как-нибудь сама о себе позабочусь, без ваших любезных советов, — холодно отозвалась я. — Спасибо. Скатертью дорожка.

Его увели. Шаги конвоя постепенно затихли на деревянных ступенях. Большой подвальный храм стремительно пустел. Вокруг остались лишь сотни оплывающих, догорающих восковых свечей, полустертые мистические знаки на полу и стойкий, удушливый запах тёмного вереска вперемешку с пороховой гарью.

Я продолжала стоять посреди этого оккультного погрома, чувствуя, как меня медленно, но верно начинает отпускать то огромное ментальное напряжение, которое железным обручем сжимало виски последние несколько часов. Пальцы рук мелко, противно задрожали — я обратила на это внимание только сейчас, когда опасность окончательно миновала.

— Влада.

Каэн подошел ко мне вплотную. Встал рядом, почти соприкасаясь плечами. Его взгляд быстро, профессионально пробежался по моей фигуре — стандартная следственная проверка на предмет скрытых ранений, повреждений или шокового состояния.

— Я в полном порядке, Каэн, — тихо сказала я, опережая его вопросы. — Физически цела.

— Ты должна была уйти, — его голос звучал глухо, с легкой хрипотцой. — Я дал тебе прямой, четкий оперативный приказ. Ты обязана была дожидаться резерва в карете.

— Но я вернулась.

— Я знаю, — он сделал короткую паузу, и в его интонации прорезалось что-то такое, от чего у меня потеплело в груди. — Я знаю, Влада.

Мы стояли посреди этого затихающего подвала. Очень близко друг к другу. Дистанция между нами сократилась до какого-то критического минимума — гораздо меньше пресловутых полуметра. Я отчетливо слышала его неровное, тяжелое дыхание.

— Каэн, — тихо позвала я, поднимая на него глаза.

— Что?

— Ты сам-то… в порядке? После всего этого? После Марена?

Долгая, звенящая пауза. Он смотрел на меня сверху вниз, и его суровое, закрытое лицо сейчас казалось непривычно беззащитным, полностью открытым для меня.

— Да, — наконец выдохнул он. Но тут же качнул головой и поправился: — Точнее… нет. Совсем не в порядке. — Он сглотнул, и его голос опустился до едва различимого шепота: — В тот момент, когда я обернулся и увидел, что ты вернулась обратно в этот ад, вместо того чтобы спасать свою жизнь… мне было…

Он осекся, не договорив фразу.

— Что, Каэн? Договаривай.

— Мне было очень страшно, Влада, — признался он. Просто. Честно. Без лишних ведомственных украшений и напускного цинизма.

Я завороженно смотрела на него. На этого железного, непробиваемого старшего следователя Особого отдела, который только что прямым текстом произнес слова «очень страшно» — и не в отношении превосходящих сил опасного культа, не в отношении проваленной операции. Он сказал это обо мне. О моем присутствии в зоне риска.

— Я знаю, — так же тихо ответила я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Мне тоже было безумно страшно за тебя. Когда я думала, что тебя здесь зажмут.

Он продолжал пристально всматриваться в мое лицо. А затем Каэн сделал то, чего я от него в этот оперативный момент ожидала меньше всего на свете. Он медленно, плавно поднял свою длинную руку и аккуратно, едва ощутимо коснулся пальцами моей щеки — точно так же, как тогда, во время нашего памятного разговора под проливным дождем у крыльца Управления. Словно пытался заботливо убрать с кожи несуществующую каплю или прядь волос. Но сейчас убирать ничего не требовалось. Это было чистое, осознанное прикосновение. Теплое и надежное.

— Наш ужин, — твердо произнес он, убирая руку. — Завтра вечером. Мы не станем дожидаться, пока Магистрат закроет все канцелярские процедуры по этому делу. Завтра.

— Завтра, — охотно согласилась я, улыбнувшись. — Никаких отговорок.