Страница 149 из 150
Слова прозвучали легко, но в них была та особая дерзость и настойчивая серьёзность, с которой он обычно говорил о деле, и я вдруг поняла, что именно сейчас, у лифта, по дороге на мою первую настоящую работу в его мире, самое время сказать то, что я решила ещё утром, стоя перед зеркалом.
— Игорь, — сказала я, когда двери лифта открылись. — Я хочу сказать одну вещь, пока мы одни.
— Слушаю.
— Между нами что-то серьёзное. — Слова давались легко, потому что были правдой, давно продуманной, а не спонтанным решением. Двери закрылись, и лёгким нажатием на кнопку с цифрой 1 Игорь отправил нас вниз, буравя меня взглядом. — И именно поэтому я не хочу сейчас это форсировать. У меня двое детей, которые только начали привыкать к новой жизни. У тебя дочь, которая в самом нестабильном возрасте. У нас обоих слишком много всего произошло за последние месяцы, чтобы сейчас бросаться в омут с головой и требовать друг от друга каких-то обещаний.
Он молчал, слушая внимательно, не перебивая, но что-то в его лице на долю секунды дрогнуло, будто он готовился совсем к другому продолжению этой фразы.
— Я не готова к штампу в паспорте, — продолжила я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он видел, что это не отговорка и не испытание. — Я понимаю, что предложения не было, но я не готова к совместному дому, к тому, чтобы официально объявлять всему свету, кто мы друг другу. Пока не готова. Но я готова быть рядом. Ждать вместе с тобой, пока всё уляжется. Быть тем, кем мы сейчас являемся, без лишних названий и обязательств.
— Ничего не уляжется, Марго, не в нашем мире.
— Ты хотел сказать…
— Я сказал то, что и хотел. Ты часть моего мира. И я рад этому…
Что-то в его глазах на мгновение стало жёстче, почти уязвлённо, и я успела заметить это раньше, чем он спрятал реакцию за привычной невозмутимостью.
— Ты решила это за нас обоих, — сказал он ровно, но не совсем ровно, — или спрашиваешь моего мнения?
— Спрашиваю.
Он помолчал ещё секунду, будто взвешивал, стоит ли показывать, что мои слова задели его сильнее, чем он готов был признать.
— Понял, — сказал наконец тем же тоном, каким обычно закрывал деловые вопросы, хотя в этом «понял» слышалось чуть больше усилия, чем обычно. — Мне подходит.
— Правда?
— Правда. — Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, но глаза оставались серьёзными на секунду дольше, чем требовалось. — Хотя, признаюсь, ожидал другого продолжения фразы про «что-то серьёзное».
Я рассмеялась, чувствуя, как напряжение уходит из плеч, и в смехе была и нежность, и лёгкое, тёплое злорадство, что мне впервые за долгое время удалось застать его врасплох.
В офисе меня встретил Женя — смущённо кивнул, показал рабочее место у окна, соседнее с его собственным, и весь первый час рассказывал, куда что складывать в общей базе, путаясь и извиняясь за путаницу больше, чем требовалось. К обеду я уже разобрала три отчёта, которые он не успевал закрыть неделями, и почувствовала, впервые за долгое время, ту особую, спокойную гордость человека, который наконец делает то, что умеет по-настоящему хорошо.
Телефон завибрировал на столе, когда я как раз отправляла Игорю первый черновик анализа. Отец.
Вышла в коридор, чтобы не мешать Жене сосредоточенно листать документы.
— Слушаю.
— Маргоша. — Голос ровный, деловой, но с той особой, едва уловимой теплотой, что появлялась у него только в разговорах со мной. — Как первый день?
— Откуда ты знаешь, что у меня первый рабочий день в офисе?
— Смешно, — сказал он без тени смущения, и я не стала уточнять. — Раз уж звоню, заодно доложу. Проверил, как ты просила. Селиванова забрали в Рязань, Калаш держит его при себе. Живёт тихо, под присмотром, носа никуда не высовывает.
Что-то внутри отпустило. Тревога, которую я даже не признавала до конца, пока не услышала эти слова?
— Спасибо, пап.
— Не благодари. — Пауза, короткая, но достаточная, чтобы я насторожилась. — Только имей в виду, дочка. Такие, как он, редко умеют жить тихо долго. Рано или поздно захочет напомнить о себе. Не сейчас, может, не через год. Но будь готова.
— Буду, — сказала я, и сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало.
— Умница. Как первый день, спрашиваю. Начальник тебя не заболтал ещё?
— Нет, мне кажется, он меня почему-то смущается. Уже освоилась. — Я посмотрела через стекло на его сосредоточенный затылок. — Отчёты у него правда были запущены. Хорошо, что вовремя добавили руки.
— То-то же. Тебе это как раз и нужно — выйти из дома и зоны комфорта.
— Я давно вышла из этой зоны. Меня вытолкнули.
— Целую внуков. И себя береги.
Отключился, не дожидаясь ответа, как всегда.
Я вернулась на рабочее место, ещё чувствуя лёгкое, приятное послевкусие разговора, и подумала, что спокойствие, которое я сейчас чувствую, возможно, лишь временная передышка перед следующим витком.
«Ну и пусть. Сейчас у меня есть это. И этого достаточно».
Пока в Екатеринбурге был разгар обычного, ничем не примечательного рабочего дня, в другом городе, в кабинете, пропахшем дорогим табаком и старой кожей того особого сорта, что появляется только через годы, а не покупается ни за какие деньги, разговор о Свердловской области как раз начинался.
За окном уже вечерело, здесь, на несколько часовых поясов восточнее, день кончался раньше, чем на Урале, и город внизу уже зажигал огни, рассыпавшиеся по горизонту сотнями жёлтых и белых точек.
Человек у окна затушил сигару в тяжёлой хрустальной пепельнице, наблюдая, как последний завиток дыма растворяется под потолком.
— Свердловская область слишком чистая последнее время, — сказал он, не поворачивая головы. — Крытого убрали, астраханский канал встал. Второй месяц ни грамма не проходит через территорию.
— Может, просто аккуратно работают, — отозвался второй, стоявший у бара. Лёд звякнул о толстое стекло стакана, он наливал себе что-то тёмное неторопливо, будто вопрос его вообще не касался.
— Аккуратно это когда идёт, но незаметно, а тут вообще ничего не идёт. Это уже не аккуратность, это стена.
Третий голос донёсся откуда-то из глубины комнаты, куда не доставал свет настольной лампы, тихий и почти ленивый:
— Кардиналов слишком много на себя берёт последнее время. Общак держит под личным контролем, территорию тоже, женщину себе нашёл непростую, говорят, дочь Черняева. Может, для регионального это уже слишком крепкая хватка.
— Хочешь сказать, ему пора на покой?