Страница 27 из 139
Почти забытая за этими днями, за переводами, за попытками выжить в чужом мире, но ведь всё началось именно с неё. Она — причина, по которой я оказалась в том зале, на той выставке. Вошла в ту проклятую мастерскую, коснулась полотна, исчезла… И я всё ещё не знаю, что с ней стало, где она, жива ли.
— А вы… — я с трудом нахожу голос, он хрипит, будто простыл от этого молчания, — вы что-нибудь узнали об Ольге? Той женщине, что попала сюда до меня. Вы ведь говорили, что проверите.
Аластор меняется почти незаметно. Лёгкое движение век, крошечная тень между бровей — я вдруг понимаю, он ждал этого вопроса, и всё же жалеет, что он прозвучал.
— Я дал поручение стражам. Её ищут. Но пока без результатов.
Я киваю. Автоматически, механически, будто мы не о человеке, а о пропавшем предмете.
— Понятно.
Но ничего не понятно, только горечь в животе, только пустота, только хочется выдохнуть — да нечем. Он, кажется, это чувствует, но не делает ни шага навстречу, не тянется, не обещает. Он не из тех, кто спасает словами. Не из тех, кто врёт в утешение.
— Продолжай работу, Анна. Твоё участие очень важно. Не только для нас. Для всего.
Поднимаю глаза, и серебро в его взгляде будто чуть тускнеет, становится тяжёлым, как мокрый камень.
— И просто помни, — добавляет он, уже почти шёпотом. — Иногда меньше знать — значит быть свободнее.
И больше ничего. Только это ощущение — будто за этими словами он хотел оставить мне щит, а оставил только очередную непроницаемую границу. Он медленно встаёт, выверенно, каждое движение — осторожно-рассчитанное, как у человека, который знает: ещё секунда — и скажет слишком много, или останется слишком близко.
Пальцы скользят по краю стола, не в прощании, а будто он уносит с собой часть этого напряжения, чтобы мне стало легче дышать. Он смотрит ещё мгновение — не с приказом, не с требованием, а просто с этим невидимым, молчаливым спокойствием, под которым бьётся нечто несоразмерно большое.
И уходит. Так тихо, будто его и не было. Как будто он — не человек, а кусок грозы, отголосок чьей-то воли, которая возвращается в ночь.
Я остаюсь одна. Библиотека снова дышит полумраком, пылью, шелестом страниц. Но теперь тишина здесь другая. В кресле напротив ещё держится его присутствие, не отпуская, не рассасываясь, как запах после дождя. Воздух несёт отголосок фразы: «иногда меньше знать — значит быть свободнее».
Свободнее… От чего? От боли? От правды? От самой себя?
И всё же я тянусь к дневнику. Ручка скользит по краю чистой страницы, будто не решаясь коснуться смысла. Потому что теперь я знаю: с каждой новой строчкой я всё глубже вхожу в ту самую дверь без ручки, за которой — никакой свободы.
Только правда.