Страница 40 из 90
Однажды на прием пришла Роза. Не знаю, каким образом З рекламировал свои услуги. К нему обращались разные женщины: кого-то я знала, кого-то нет. Но меня никто не узнавал, потому что я густо замазывала лицо светло-серой краской цвета бетона. Нос и рот походили на два холма, а глаза превратились в две впадины. На щеках З написал цифры три и семь. Чаще всего вначале женщины украдкой поглядывали на мое лицо и делали вид, будто ничего не замечают.
– Похоже на каменные часы, – произнесла Роза, увидев меня.
Когда я встретила ее на следующий день в пекарне, она приветливо поздоровалась и рассказала, что после того, как сходила на медитацию, боль в горле прошла. Меня так поразил выбор слова, что я словно потеряла дар речи.
– После медитации и сон нормализовался. Раньше во снах по ночам меня преследовал пронзительный голос. Он исчез, и я снова стала собой.
На следующий день я заговорила с З и попросила его не употреблять подобные выражения.
– Почему ты используешь такие слова?
– Какие?
– Медитация, например.
– Что в нем плохого?
– У тебя губы не покрываются мурашками, когда ты его произносишь? То есть в самой медитации ничего плохого нет, но вот слово…
З меня не слушал. Он был убежден, что избавляет женщин от бессонных ночей и болезней. Был уверен, что точно знает, какими средствами и языком добиваться своей цели.
XII
С каждым днем на прием приходило всё больше посетительниц. Почти каждый день мне приходилось ложиться рядом с З и оставаться неподвижной от двух до трех часов. При этом я пыталась абстрагироваться от его голоса. Тем не менее время от времени уши улавливали то одну, то несколько фраз. Телу было беспокойно. То пальцы легонько постукивали по полу, то живот дрожал. Похоже, З не замечал, что мне не нравились его фразы. Он моментально обретал власть над каждой женщиной. Их охватывало смешанное чувство страха и уважения, когда З говорил с ними или молча смотрел. Поначалу женщины не показывали сильного потрясения. Они сидели с недоверчивыми лицами, пока наружу не прорывался страх. Поделившись чем-то с дрожью и иногда воплями, они успокаивались. Плоть на лицах, однако, не расслаблялась. Я никогда не слышала, чтобы у З кто-то смеялся.
Однажды мое терпение лопнуло. Я начала тихо, но отчетливо хихикать, когда З заверял очередную женщину в том, что может освободить ее, убив голос матери. Голос этот поселился в теле женщины и пожирал ее силу. Когда она покорно кивнула, я не смогла сдержать смешок. Гнев и желание разомкнули окаменевшие мышцы живота. Пришлось заговорить, чтобы побороть внезапно обуявший меня страх.
– Я бы не стала убивать голос матери. Я бы с ней переспала. Это была бы самая прекрасная форма инцеста.
Женщина в ужасе посмотрела на меня, как будто увидела говорящий камень. З тут же включил магнитофон. Музыка для медитации моментально сгладила дисгармонию, которую я создала в воздухе.
Когда женщина ушла, З предложил платить мне не сто марок в день, как раньше, а двести. Похоже, он принял смех за шантаж.
– Зачем я тебе? Ты прекрасно справляешься со своими играми в одиночку. Я завязываю, – выпалила я, не думая о деньгах.
– Нет, сам я не смогу. Мне требуется тело для ненужных голосов, иначе терапия не сработает, – ответил он.
– Я тебе не мусорное ведро.
– Но для тебя голоса – не мусор, если я правильно понимаю.
Я промолчала.
– Зарабатывать деньги и при этом помогать женщинам не так уж плохо, не правда ли? – мягко проговорил он и накрыл мою ладонь своей.
Мысль о помощи женщинам была мне совсем в новинку. Сложно объяснить, почему это показалось абсурдом. Кроме того, я не была уверена, что после приема им становилось легче. Хоть большинство и утверждали, что встреча пошла им на пользу, в моих глазах они выглядели так, словно З надламывал им кость.
Незначительную, совсем небольшую, настолько крошечную, что никто о ней не подозревал. Расположение и функция этой кости, возможно, никому не известны, и никто ее не ищет. Однако повреждение невозможно не заметить. Даже днем на улице мне иногда попадались женщины с надломом. Они могут быть хорошо одетыми или ярко накрашенными, могут радоваться или скрываться в защитном панцире автомобиля, но я всё равно замечаю надлом той самой кости. Это вовсе не обязательно дело рук З. Я слишком часто вижу женщин с надломленной костью. Должно быть, людей, которые занимаются тем же, что и З, гораздо больше. Однако я до сих пор не знаю, что именно он делает. Он говорит с женщинами или же просто молча на них смотрит. Больше я ничего не понимаю. Просыпаясь по ночам, я часто ощущаю потребность что-то записать. Я усаживаюсь за письменный стол и долго держу пальцы над печатной машинкой, пока не вспоминаю давно знакомый стук клавиш. Я больше не могу писать на какую-то тему. Часто мне даже трудно составлять связные предложения. Если не удается закончить предложение, я просто печатаю слова, которые спонтанно приходят на ум. Я печатаю их, неправильно разделяя на слоги.
Поль з а
Гиль з а
Пора з ить
На следующий день я гляжу на этот лист, обнаруживаю лишь ряд бессмысленных слов и уже не помню, что хотела записать. Печатать надломленные слова – единственная деятельность, которая меня успокаивает. Я беру заполненный лист бумаги с удовлетворением, будто зафиксировала нечто важное.
Гря з ный
О з ноб
Ра з жигать
Иллю з ия
Гла з
Ля з г
Боле з ненный
Бе зз вучие
Сетчатка гла з а
З а з ноба
От переводчиков
Тавада Ёко (род. 1960) – японско-немецкая писательница, лауреатка многих литературных премий, в частности Клейста (2016), Акутагавы (1993) и Танидзаки (2003), обладательница медали Гёте (2005), завсегдатай букмекерских списков претендентов на Нобелевскую премию по литературе. Родилась в Токио, живет в Берлине.
Творчеству Тавады присущи дихотомии: свой – чужой, традиция – прогресс, одиночество – единство, родной язык – иностранный. Она дебютировала в 1987 году со сборником стихов и прозы «Где бы ты ни был, везде пустота», который вышел на немецком и японском языках. Она публиковалась и в Германии, и в Японии. Поскольку Тавада пишет как на немецком, так и на японском, ее относят к писателям-экзофонам.