Страница 25 из 42
22
Мои губы врезаются в её губы — грубо, властно, безжалостно. Это не поцелуй, это приказ,
который я выношу ей прямо здесь, у стеллажа, среди книг и запаха хлорки.
Она сжимается, бьёт меня кулаком в грудь — глухо, не больно, — но я только сильнее прижимаю
её к себе, второй рукой вжимаю в стену так, что стеллаж жалобно скрипит.
Я чувствую её рот. Сначала твёрдый, стиснутый, неприступный — крепость, которая не сдаётся.
А потом она выдыхает. Сдаётся. На секунду. Всего на секунду её губы приоткрываются, и я
вхожу внутрь — глубоко, жадно, не оставляя ей шанса на передышку.
Вкус её слёз — солёный, острый — смешивается с чем-то сладким, от чего у меня внутри всё
переворачивается.
Мои пальцы вжимаются в её плечи, и я чувствую, как дрожит её тело — крупной,
неконтролируемой дрожью. Это не покорность. Это капитуляция. И она бесит её саму.
Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть её глаза — расширенные, мокрые, полные ярости и
чего-то такого, от чего у меня перехватывает дыхание.
— Ты не уйдёшь, — говорю я хрипло, и каждый звук моего голоса пропитан уверенностью
хищника, который знает, что добыча уже не сбежит. — Ты никуда не уйдёшь, Даша. Я так решил.
Она смотрит на меня — растерянная, злая, с припухшими от поцелуя губами, с мокрыми щеками.
В её глазах — слёзы, ярость и что-то новое, чего я раньше не видел. Растерянность. Не перед
богатым мужиком. Перед мужчиной, который её взял.
— Не зови меня больше, — говорит она, и голос её дрожит, но не ломается, и в этом дрожании
— последняя вспышка её гордости. — Не ищи. Не присылай цветы. Я не приду. Никогда.
Она вырывается — резко, неожиданно, используя мою секундную слабость.
Но я успеваю перехватить её за запястье раньше, чем она делает шаг к двери.
— Ну уж нет, — рычу я, дёргаю её обратно, и она врезается в меня грудью, выдыхает от
неожиданности, а я уже разворачиваю её и толкаю спиной к подоконнику. — Ты никуда не идёшь.
Она бьёт меня по рукам, пытается вырваться, но я сильнее. Намного сильнее. Я сжимаю её
запястья, завожу ей за спину, прижимаю к стеклу. Холод окна проступает сквозь её робу, и она
вздрагивает.
— Пусти, урод, — шипит она, дёргается, и в этом дёрганье — вся её злость, весь её страх,
вся та ярость, которую она копила годами.
— Не пущу, — говорю я спокойно, почти ласково, и от этого спокойствия она бесится ещё
больше.
Она пытается ударить меня коленом, но я уворачиваюсь, втискиваю своё бедро между её ног,
фиксирую её так, что она не может пошевелиться. Она замирает на секунду, тяжело дышит, и я
чувствую, как её тело начинает сдаваться — не разумом, нет, разум всё ещё в агонии, — телом.
Тело помнит подсобку. Тело знает, что будет дальше.
— Отпусти, — выдыхает она, но это уже не приказ. Это мольба. Мольба, которую она ненавидит.
Я наклоняюсь к её уху, провожу носом по шее — пахнет тем самым, от чего у меня встают
волосы дыбом.
— Не отпущу, — шепчу я. — Ты хочешь этого не меньше меня.
— Пошёл ты, — выдыхает она, но голос её дрожит, и она уже не бьётся, она просто висит в
моих руках, как натянутая струна.
Я отпускаю её запястья, и она не убегает. Стоит. Дышит. Ждёт.
Я беру её лицо в ладони, смотрю в глаза — мокрые, злые, расширенные.
— Скажи, что хочешь, — говорю я тихо, жёстко.
— Ненавижу тебя, — выдыхает она.
— Не то.
Она молчит. Я жду.
— Ты… — начинает она и замолкает.
— Скажи, — давлю я.