Страница 21 из 35
Глава 12
Глава 12
Эти выходные растворили нас. Не во времени — оно текло медленно, медовой тягучей рекой. А в пространстве друг друга. Мы не выходили из его квартиры, и она перестала быть просто жилищем. Она стала нашей вселенной, полной открытий.
Просыпалась я от ощущения. Его взгляда. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и просто смотрел. Не изучающе, как в офисе, а с тихим, почти невесомым удивлением, будто всё ещё не верил, что я здесь.
— Доброе утро, Елизавета, — говорил он, и его голос, низкий от сна, был самым сладким звуком на свете.
— Доброе, Алексей, — отвечала я, утопая в его серых глазах.
Утро начиналось с кофе. Он варил его в турке на маленькой кухне, стоя босиком в пижамных штанах, и я, обняв его сзади, прижималась щекой к его спине, слушая ровное бульканье. Пахло зерном, его кожей и нашим общим сном.
Мы завтракали молча, но эта тишина была разговором. Передачей кружки, случайным касанием ног под столом, улыбкой над газетой, которую мы читали вместе. Он показывал мне свои книги, рассказывал истории, связанные с той или иной поездкой. Я слушала, впитывая не только слова, но и интонации, жесты — карту его внутреннего мира, такую сложную и такую притягательную.
Днём мы могли просто лежать на огромном диване в гостиной. Он — с книгой, я — устроившись у него на груди, слушая стук его сердца и мерный шелест страниц. Иногда он читал мне вслух отрывки, которые находил красивыми. Его голос заполнял пространство, делая его тёплым и безопасным.
Была и страсть. Внезапная, как летний ливень. Он мог отложить книгу, повернуть моё лицо к себе и поцеловать так, что мир снова сужался до нас двоих. Мы любили друг друга днём в гостиной, на полу, залитом солнцем, ночью в постели, под шум дождя за окном. Каждый раз это было новое открытие. Медленное, исследующее или быстрое, нетерпеливое — но всегда честное. Он научил моё тело песням, о которых я не подозревала, а я в ответ открыла в нём какую-то детскую, жадную на ласку сторону. Он, такой сдержанный и мощный, мог прижиматься ко мне после, пряча лицо у меня на шее, как будто ища защиты. И в эти моменты я чувствовала себя не просто любимой, а нужной. По-настоящему.
— Я не знал, что можно так просто быть, — признался он однажды вечером, обвивая мои пальцы своими.
— Быть?
— Да. Не думать о том, что будет завтра. Не считать риски. Просто… быть здесь. С тобой.
Единственный раз мы выбрались наружу — чтобы съездить ко мне за вещами. В моей скромной квартире он казался великаном, но вёл себя удивительно деликатно. Не осматривался критически, просто помогал мне собрать самое необходимое в сумку. Увидел на полке фотографию с мамой — спросил о ней. Этот простой вопрос всколыхнул во мне волну нежности. Он хотел знать. Всю меня.
В воскресенье вечером на нас напала тихая, сладкая грусть. Завтра — понедельник. Реальность.
— Как мы будем… там? — спросила я, обвивая его шею руками, пока он укладывал мои вещи в шкаф, уже наш общий.
Он остановился, задумался. Его лицо вновь обрело знакомые, решительные черты.
— Работать. Как и всегда. Ничего не изменится на людях, Лиза. Это важно. Для проекта. Для… нас самих.
— Значит, я снова буду для тебя Васильевной? — в голосе прозвучала нотка обиды, которой я не могла сдержать.
Он повернулся, взял моё лицо в ладони.
— Для всех — да. Для меня… ты всегда будешь Лизой. Той, что здесь. Но там — дисциплина. Иначе всё рухнет. Договорились?
Я кивнула. Договорились. Но сердце сжалось от предчувствия игры, в которой снова придётся носить маску.
Утро понедельника было другим. Мы просыпались вместе, но уже под звук будильника. Он был собран, сосредоточен, уже наполовину в образе «того самого» Воронова. Но, застёгивая манжеты рубашки, он поймал мой взгляд в зеркале и вдруг улыбнулся — быстрой, тайной улыбкой, только для меня. И этого было достаточно.
Мы ехали вместе, на его машине, он остановился в паре кварталов от офиса.
— Тебе лучше дойти пешком, — сказал он, и в его тоне не было неуверенности, только практичность. Я кивнула, понимая всё с полуслова.
Пешком эти пять минут были самыми странными. Я шла одна, но чувствовала его взгляд в спину, будто невидимая нить всё ещё связывала нас. А потом — офис. Лифт. Отдел.
Всё вернулось на круги своя. Точнее, так казалось со стороны.
Я вошла в 9:55. Катя тут же бросила на меня оценивающий взгляд.
— Опаздываешь, — с лёгким укором произнесла она. — Всё в порядке?
— Да, просто проспала, — буркнула я, садясь за свой стол. Сердце колотилось так, будто я только что пробежала марафон.
И тут он вошёл. Алексей Петрович. Не «мой Алексей», а именно он. В безупречном тёмно-синем костюме, с лицом из гранита. Он прошёл по коридору, не глядя по сторонам, сопровождаемый тем же ореолом непререкаемого авторитета. Его взгляд скользнул по нашему отделу, по моему столу… и прошёл дальше, абсолютно безлично. Как будто этих выходных не было. Как будто он не знал, как пахнет моя кожа на рассвете.
Меня пронзило ледяным осколком. Я опустила глаза в монитор, чувствуя, как горло сжимается от нелепой, детской обиды. Но тут же вспомнила его слова: «Дисциплина».
Работа поглотила меня с головой. Форс-мажоры, планёрки, отчёты. Я видела его на расстоянии — на совещаниях, где он говорил жёстко и по делу. Он ни разу не посмотрел на меня лишней секунды, не сделал ни одного намёка. И я, стиснув зубы, делала то же самое. Исполнительная, внимательная, немногословная. Я приносила ему документы, наши пальцы не касались. Говорила чётко и по существу. Он отвечал так же.
Но была одна деталь. Одна маленькая, никем не замеченная аномалия.
В середине дня мне понадобилось его согласование на срочный платёж. Я отправила запрос по внутренней почте. Обычно его ответы приходили через час, два, а то и к концу дня. На этот раз уведомление о новом письме всплыло на моём экране через семь минут. В теме стояло: «Согласовано. А. П.». Всё. Но скорость была красноречивее любых слов. Он ждал. Он был настороже. Он следил.
А ближе к вечеру, когда я несла папку в соседний отдел и проходила мимо его кабинета, дверь была приоткрыта. Я не собиралась заглядывать, но краем глаза уловила движение. Он стоял у окна, спиной к двери, разговаривал по телефону. И его свободная рука… лежала на спинке того самого кресла, на которое он сбросил мой пиджак в ту пятницу. Он просто стоял и гладил кожаную обивку кончиками пальцев. Рассеянно, неосознанно. Но для меня этот жест был криком. Памятью. Признанием.