Страница 70 из 88
– Жив, – констатировал он.
Ишинори не успел расслабиться, как снова за спиной зашуршало, и в следующее мгновенье на шее сомкнулись сильные пальцы…
С того вечера солнце трижды поднялось и трижды склонилось к закату. Хаято охватило безумие ки, и хоть яд в его теле начал отступать, прежним он так и не стал. Ишинори запомнил мертвую хватку на горле, а после все потерялось в тумане: голоса, жесты, люди. Всем своим существом он тогда ощутил чужое безумие, как свое, и этот хаос лишил его сознания. Возможно, к счастью. Вытерпеть страдания близкого человека тяжелее, чем свои.
Хаято пришлось запереть в одном и старых строений, когда-то принадлежавших заброшенному храму на горе. Оно находилось на достаточном удалении, чтобы крики не мешали оставшимся ученикам заниматься, только в такое время никто и не думал о занятиях. Ишинори догадывался, что Сога Киёхико винит его, и не потому что переживает за Хаято – едва ли его беспокоил «этот безродный», – а просто ему нравилось кого-то винить. К тому же Ишинори всегда был непогрешим, до этого дня. Куматани-сэнсэй разрывался между двумя пострадавшими учениками, писал старым знакомым, спрашивал совета. Ишинори видел, как он встревожен, даже больше – напуган. Их всесильный мудрый учитель все-таки еще слишком молод. Ишинори всегда смотрел на него снизу вверх. А заглянув прямо в глаза, увидел не мудреца, а просто доброго человека с мечтами.
Над Канашиямой сгустились мрачные тучи. А вместе с ними пришло важное решение, которое Ишинори следовало принять давно. Он снова закрылся ото всех и дни напролет работал. Ему предстояло совершить то, что когда-то погубило мать и превратило его собственную жизнь в непрерывный кошмар. Не тратя времени даже на еду и сон, он день за днем трудился над самым страшным своим творением – своим единственным
наследством
. А когда закончил, долго сидел прямо на холодной земле, ошеломленный тем, насколько на самом деле просто то, что может убить, и как тяжело то, что способно сохранить жизнь. Он знал это с раннего детства, но именно сейчас, придя к итогу, который долго откладывал, увидел в этом своеобразную иронию. Да, Ишинори создан вовсе не дарить жизнь. Он был рожден отбирать ее – и для этого судьба привела его в Фудзимикё. Так было правильно, так – справедливо.
Еще до рассвета Ишинори толкнул скрипучую дверь старого амбара и вошел. В темноте слышалось тяжелое дыхание и позвякивание цепи. Ишинори поставил фонарик-тёти́н
[19]
[Тёти́н– традиционные японские переносные фонарики с ручкой наверху.]
на пол, и свет добрался до стоящей на коленях фигуры. Хаято наклонился вперед, до предела натянув цепи, тянущиеся от его запястий к крюкам в стене, и хрипло дышал, глядя на посетителя из-под спутанных кудрей. Обычных цепей хватало, ведь учителю пришлось еще и запечатать средоточие ки Хаято, чтобы в безумии он не навредил себе и всем вокруг.
– Я пришел тебя проведать, – натужно улыбнулся Ишинори и подошел так близко, что руки Хаято почти могли схватить его. – Почему ты не ешь? Это готовил я, не Киёхико.
В ответ Хаято по-звериному фыркнул и вдруг кинулся вперед в напрасной попытке вцепиться в лицо. Он вел себя так не первый день и не первую ночь, никого не узнавал, не разговаривал – только рычал. Лекарство все еще боролось с заразой, крепко впившейся в тело Хаято, пустившей корни в средоточии ки. Требовалось больше времени. Ишинори было невыносимо смотреть на друга, но он неизменно возвращался, чтобы принести еды, которую Хаято не ел, оставить воды и просто поговорить. Когда все засыпали, он тоже приходил сюда, как и сегодня.
– Все будет хорошо. Ты борешься и уже начинаешь побеждать, – сказал Ишинори. – Скоро остатки яда покинут тело, и твоя ки успокоится. Печать учителя упадет сама собой после этого. Ты снова станешь прежним.
Хаято фыркнул и мотнул головой, чтобы откинуть челку. Ишинори потянулся к его лицу, но так и не притронулся. Не имел права.
– Ты сказал мне, я не виноват и что в той, первой жизни деревню уничтожили люди из Фудзимикё, а не я. Ты говорил так радостно, с такой искренней верой, что я… я просто не смог возразить. Я не хотел тебя разочаровывать. Может, потому что ты не понимаешь меня сейчас, я наконец-то могу это сказать. – Ишинори опустился на колени перед Хаято, и тот повторил за ним, не сводя настороженного взгляда без тени разумности. Зазвенели, упав на пол, тяжелые цепи.
– Ты был прав и не прав одновременно. Это я. Я сжег деревню и всех, кто в ней находился. – Ишинори сглотнул. – Мое заклинание превратило все в пепел и даже убило нашего учителя. То, что со мной сделали в общине бессмертных… то,
чем
меня сделали… Я до сих пор не понимаю. Во мне никогда не было дара, я рос обычным ребенком, но их жуткие опыты, непонятные порошки, зелья что-то поменяли во мне, и Куматани-сэнсэй это увидел. Мое оммёдо нечистое, я очень хотел, чтобы оно помогало людям, но оно все равно тянется к разрушению. Уничтожить целую деревню было так легко, Хаято. Гораздо легче, чем исцелить одного человека. Ты непременно станешь презирать и ненавидеть меня, но не сильнее, чем я презираю и ненавижу сам себя. И все равно не могу не оправдываться. Что за глупость! Даже если я скажу, что наши близкие, наши соседи – все они уже перестали быть собой к тому моменту, разве это что-то изменит? Фудзимикё нашли меня, когда я в первый раз был в поместье Окамото, тогда я путешествовал без тебя, и это еще одно подтверждение, что мир, в котором мы сейчас живем, неправильный. Шпионы тут же доложили, что я лично создал лекарство от болезни деревенских и тем самым прошел проверку. Позже, когда мы все вместе побывали на ярмарке в Харе, ко мне подошли и сказали, что если я не вернусь «домой» сам, то они помогут мне вернуться. Я не понимал, на что они способны ради своей цели, хотя должен был. Кто еще лучше меня может это понять? Однако я стал беспечен и думал, что вместе с вами и учителем могу больше не бояться. Я ошибся.
Ишинори потребовалась пауза, чтобы успокоиться. Эта исповедь, больше перед самим собой, нежели перед другом, вытягивала из него душу. Вздохнув, он продолжил: