Спонтанная покупка

Мэгги бродила по Маунтвиллю, надеясь, что в голову придут какие-нибудь идеи для подарков, и спрашивала себя: как они будут справляться без Фрэнка? Они старались по мере сил жить, как раньше: Майк с Черри, Мэгги и Роза – все – собирались на Рождество в Рашбруке, чтобы, по обыкновению, провести праздник с Кэтрин. Они согласились, что вести себя по-другому – это странно и неестественно. А Фрэнка этим не вернешь. Им нужны были знакомые ритуалы и привычки. Доброта родных и друзей.

Записную книжку Мэгги нашла в своем любимом канцелярском магазине. У нее была обложка из голубой замши и гладкие страницы кремового цвета. Пустые строчки ждали, чтобы Мэгги заполнила их своими мыслями. Но Мэгги не знала, что будет делать с покупкой, пока не принесла ее домой, не вынула из белой оберточной бумаги и не положила на письменный стол.

Теперь, пять лет спустя, у нее была уже восьмая записная книжка. Каждый раз Мэгги покупала книжку другого цвета, и они выстроились на полке у нее в спальне. В худшие моменты, когда подкрадывалась коварная серая тоска и поглощала все краски или когда одолевала черная беспросветная печаль и выключала ее контрольный маячок, Мэгги писала Фрэнку. И каким-то образом он всегда давал ей ответ, который приходил к ней через собственные слова. Будто она была медиумом, излагавшим правду, которую диктовал тот, к кому она обращалась.

И теперь каждое утро Мэгги прежде всего брала в руки записную книжку. Это был лучший способ привести в порядок хаос в голове, не прибегая к алкоголю, медитации и не обременяя друзей и родных. Мэгги считала, что должна быть точка, когда необходимо двигаться вперед, оставив трагедию в прошлом. Ты со своим горем не можешь быть вечной темой для разговора, и то, что случилось с тобой, не должно задавать тон дальнейшей жизни. И это правильно. Мэгги не желала, чтобы ее определяла утрата.

Записная книжка стала для нее опорой и союзником. Ее связью с человеком, которого она любила всем сердцем. Книжка всегда была доступна, без всяких условий, и Мэгги могла поведать ей все, что хотела: самые темные мысли, самые большие страхи, которые выплескивала на страницы с неистовой скоростью, иногда неровным почерком, иногда аккуратным и округлым, если удавалось удерживать под контролем то, что собиралась сказать; иногда отрывистым и неразборчивым, когда писала о чем-то тяжелом, словно буквы могли скрыть правду.

Мэгги думала, не слишком ли долго она этим занимается. Прошло уже столько времени, а она все пишет. Когда следует остановиться? Когда общение с умершим мужем из здорового терапевтического упражнения превращается в странную манию?

Это были личные записи, Мэгги вела их тайно и никогда никому не показывала.

Принесли латте. Она сделала глоток, взяла ручку и начала писать.

Я знаю, что ты скажешь. Что у меня есть профессиональные достижения, а у Зары нет. Пройдет время, и она провалится, а мне нужно набраться терпения. «Живи, как в Риме» обязательно вернется, и следует работать дальше.

Но меня переполняет чертова ярость, и все, чего я хочу, – это сидеть рядом с тобой, пить красное вино, ужасно сквернословить и чтобы ты надо мной потешался и высмеивал меня за то, что я сержусь.

Девушка за соседним столиком уставилась на Мэгги. Неужели она разговаривает сама с собой? Иногда она озвучивала то, что писала Фрэнку, когда сидела за кухонным столом дома. Ах, если бы только можно было там оказаться, с ним вместе! Он бы смешал мартини в винтажном шейкере для коктейлей и поставил пластинку, чтобы отвлечь ее. Он бы заставил ее встать и танцевать, он бы поцелуем заглушил ее гневные тирады.

Но его нет. И не будет.

С этой мыслью Мэгги справиться не могла. Как же ей повезло, что такой мужчина был с ней рядом, и как тяжело заменить Розе отца, а Герти деда – жить по его моральному компасу, наполнить жизнь его шутками и весельем, быть надежной как скала. Мэгги старалась делать так, чтобы его дух продолжал присутствовать в их жизни. Иногда по пятницам она заказывала его любимые блюда навынос. Иногда возила своих девочек в места, которые он любил, например в Уэстон-сьюпер-Мэр. Фрэнка странным образом привлекал Уэстон-сьюпер-Мэр, с его игровыми автоматами, осликами и разноцветным мороженым.

Порой, когда перед ней стояла моральная дилемма, она спрашивала себя: «Что бы сделал Фрэнк?»

Сегодня его голос не был слышен. Обычно он звучал громко и отчетливо, но сейчас она не могла разобрать ответа, как ни старалась. Это из-за того, что ситуация с Зарой была непростой, или из-за того, что голос затихал? Исчезал постепенно? О господи, подумала она. Только не это!

– Вы в порядке? – Девушка склонилась над ней. – Чем я могу вам помочь?

Мэгги потрогала свое лицо и поняла, что оно мокро от слез. Она плакала. И даже не замечала этого. А теперь вовсе не была уверена, что может остановиться. Она плакала, как никогда раньше, – то были слезы горечи и гнева, предательства и боли, усталости и негодования.

– Все в порядке. Спасибо. – Мэгги взяла бумажную салфетку и вытерла глаза.

Мама. Ей нужна мама. Прямо сейчас. Материнский совет. Спокойный, хладнокровный, рассудительный. И объятия. Но когда она позвонила Черри, включилась голосовая почта. Однако Мэгги не смогла оставить сообщение. У нее слишком дрожал голос.