Страница 60 из 61
Он сказал Чанду, что уезжает в командировку. Сказал своему секретарю Тандону, что берет короткий отпуск, чтобы уладить семейные дела. Балбир Сингх отвез его в аэропорт, и через полчаса, уверившись, что Балбир Сингх точно уже уехал, он вышел из аэропорта и нанял машину, чтобы довезли до Ландура. Там, у базара, они, как всегда, застряли в пробке из машин, сигналящих, потому что те, кто поднимался по крутому склону, и те, кто медленно спускался оттуда, сошлись в узком месте. Дюйм за дюймом ползли они мимо «Новомодного хлеба», «Новомодного магазина компьютеров», «Новомодного базара», «Новомодной школы», «Яиц победы» и «Антиквариата Сабри». Сабри!
Когда-то давным-давно Папа схватился за возможность помочь Маминой маме, чтобы продвинуться в ухаживаниях за ее дочерью. Взял на себя такие вопросы, как подключение газа и телефона, и когда дамы дошли до того, что стали посылать Мулчанда к Сабри, выставляя на продажу один предмет за другим, они не знали, что антиквару было приказано звонить Папе всякий раз, когда из «Облачного коттеджа» поступала доставка. В тот день, когда Папа сделал Маме предложение, он торжественным образом отправил все это обратно, в том числе и драгоценный чайник «Розенталь», белый с розовыми бутонами. Мамина мама была до слез тронута, сама Мама – до слез унижена. Не в ее силах оказалось растолковать будущему супругу, почему она чувствовала, что ее продали-купили-перепродали за чайник.
Случайно глянув в окно, она увидела, как Папа спускается по склону. Топ! Топ! Он топал, чтобы стряхнуть землю с ботинок, и прислушивался к своему дурацкому топоту даже здесь, в шепчущем, шелестящем лесу. Недолго думая, Мама кинулась к задней двери и выбежала, чтобы с ним не столкнуться. Но минут через пятнадцать вернулась, осознав, что от столкновения не уйти, и обнаружила Папу на веранде. Он сидел, а кошка неотрывно следила за ним из-за герани, и кончик ее хвоста постукивал мерно, как метроном.
– Надолго ты сюда? – спросил он, когда они вошли внутрь.
Она ответила в неприятной манере дзенских монахов:
– Пока гора снова не станет горой.
– И что это должно означать?
– Что все в моей жизни стало фальшивым. Я больше не могу лицемерить.
Он вынул потертый бумажник из коричневый кожи, бросил его на стол и обошел комнату. Облака разводов от дождя и плесени растеклись по стенам, скатерти и акварели, обратной тому, какой она замышлялась, – вид не на сосновую ветку, а на пространство, не заслоненное ею.
– Послушай, – сказал он, – я знаю, что бываю несправедлив, но неужели ты меня больше не любишь?
Услышать глагол «любить», которого они избегали годами, было так дико, что он застрял у них в головах.
Наконец Мама сказала:
– Я хочу быть одна, вот и все.
– Но почему?
Они встретились взглядом. Это было ужасно.
– Оставь, – сказала она, – это больше не имеет значения.
– Как это может не иметь значения?
– Нет смысла притворяться, – сказала она. – Я вижу, ты чувствуешь то же самое. По твоим глазам вижу.
Он знал, что в ее словах правда. Намешалось столько злобы и обиды, что любовь ушла или же осталась лишь в памяти. Но если память о ней так сильна, это значит, конечно, что любовь все еще здесь. И даже если бы он признал, что все миновало, беда состояла в том, что он по-прежнему жаждал ее любви и по-прежнему хотел, чтобы она жила с ним в Дели, потому что не переставал ею гордиться, само его самоуважение зиждилось на том, что она у него есть. Такое абсурдно упрямое чувство, он первый не стал бы этого отрицать.
Хотел сказать что-нибудь саркастическое, но вместо этого попросил разрешения воспользоваться ванной комнатой и прошелся по дому, куда впервые его привел, молодым человеком, приятель, который дружил с Мехер. Взглянул мимоходом на снимок безумных глаз, сделанный Зигфридом Барбье: то были глаза гималайского паука, обитавшего в ванной. Когда у женщины не осталась никого из родни, разве не нормально ей привязаться тесней к мужу? С Мамой все случилось наоборот.