Страница 29 из 61
В ту же ночь в доме на Каделл-роуд, где шум дороги заглушал крики сов и шорох листвы, что когда-то делало гнетущие летние ночи нежными и шелестящими, грузовики, следующие по шоссе, направили тревожные лучи света в спальню Ба и Дададжи. Ба проснулась и слой за слоем стянула с себя простыни, крахмал с которых вымок и выщелочился под воздействием ночной потливости Дададжи. Просунула руку под штопаную москитную сетку, на которой цвели желтые пятна, дотянулась до выключателя медной лампы, одной из двух, перенесенных сюда, когда муж вышел на пенсию, из его кабинета, где в их свете он, бывало, составлял свои юридические заключения и в дождливый сезон, полный теней, и в сезон зимних туманов. От низковольтной лампочки толку было примерно столько же, сколько и от свечи. Ба спустила ноги, держась за резной столбик – кровати в Аллахабаде обшивали досками так же высоко, как подоконники, для защиты от случайного ветерка. Открыв свой гардероб, она начала укладывать в небольшую спортивную сумку нижнюю юбку, трусики и носовой платок.
– Куда это ты собралась? – спросил Дададжи, садясь и пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь туман, заволакивающий глаза.
– В Рангун. – И отправилась в ванную за зубной щеткой и скребком для языка.
– В Рангун?!
– Я должна.
– Но зачем?
– Рубин, – сказала она.
– Какой рубин?
– Рубин из Рангуна размером с голубиное яйцо. Или в банковской ячейке ничего не останется.
– С чего это там ничего не останется?
– Соня выйдет замуж, и там ничего не останется.
Приданое Мины Фой им вернули, но если Соня выйдет замуж удачно, драгоценности снова уйдут. Драгоценности, которым Ба принадлежала в той же мере, в какой они принадлежали ей.
Что за птичьи мозги у женщин, подумалось Дададжи, вот ведь жадность и ревность! Прожив долгую жизнь, думать только о безделушках и о том, кому они достанутся: не такой-то, и не такой, и уж точно не той.