Страница 27 из 61
Часть III. Ты получил это дурацкое письмо?
Глава 8
Как и каждое утро, Ба, зоркая сорока, отправилась с инспекцией по всему дому: бриллианты в сережках блестят, золотые браслеты сверкают, взгляд шустрый, прыткий и проницательный, ключи от всех дверей и шкафчиков позванивают на кольце, спрятанном в нижней юбке. Пересчитала простыни, которые принес работник из прачечной; подсохший миндаль пересыпала в банку, лучше подходящую по размеру, довольная, что рачительно использует место; кукурузные хлопья разложила в два контейнера поменьше из одного большого – так они дольше хранятся.
Стратегия строгой экономии, которой они придерживались, означала, что Ба и Дададжи пропускали мимо ушей просьбы владелицы их бунгало, миссис Луны Пант, когда та являлась к ним с официальным визитом на каждое Дивали, праздник огней, отмечаемый в конце октября. Обменявшись подарками в виде орехов и сухофруктов, она принималась уламывать Ба, Дададжи и Мину Фой отказаться наконец от своего права на аренду дома десять по Каделл-роуд. Они снимали его уже пятьдесят лет, и все это время Дададжи продолжал платить арендную плату, установленную изначально, до такой степени закон на стороне арендатора, а не домовладельца.
Увещевания миссис Пант лишь сильней убеждали Дададжи в том, что с их стороны разумней ничего не предпринимать. «Двести пятьдесят рупий и пятьдесят пенсов в месяц!» – торжествующе фыркал он, и как миссис Пант придерживалась мнения, что не следует ничего делать для арендатора, который платит так оскорбительно мало, так и Дададжи считал, что глупо расточать деньги на арендуемую собственность. Он отказывал своему семейству в электрогенераторах, преобразователях тока и стабилизаторах, не говоря уже о кондиционерах. Не было и насоса накачать воды в резервуар, да и резервуара, где хранить воду, тоже не было, – взамен, в два часа дня или в два часа ночи, уж когда там муниципалитет подавал воду, айя-служанка подставляла под тощую струйку ведра, которые наполнялись так медленно, что приходилось стоять над ними с час или дольше. Экономия, триумф экономии. И неважно, что экономия эта здорово обедняла им жизнь.
Ба отложила печенье «Делит» – полторы штуки – для Дари, бывшего секретаря Дададжи в юридической фирме. Теперь, когда они оба вышли на пенсию, он являлся по утрам в понедельник, чтобы помогать Дададжи со всякой бумажной работой. Руководствовались они той же философией, что и Ба, инспектирующая кладовку: чем скрупулезней распределяешь малое и незаметное, тем выше твоя конечная прибыль. Инвестировали минимально возможную сумму в максимально возможное количество компаний, акций и пенсионных программ.
Дададжи, дожидаясь Дари, делал пометки за рабочим столом на веранде, не отрывая слезящегося взгляда от увеличительного стекла размером с блюдце, которое подносил к цифрам. Мина Фой, в солнцезащитных очках в квадратной оправе, сидела за столиком поменьше и ножницами отрезала от старых писем хвосты чистой бумаги, из которых позже можно сделать этикетки для новых адресов, наклеивать их поверх старых адресов на конвертах, используемых повторно. Разрезая большие конверты, чтобы из одного вышло два, раздумывала она о том, что ее положение хуже, чем у прислуги, – прислуга, по крайней мере, получает зарплату и полдня выходных в воскресенье. Раздумывала она о своей истинной любви, Эрнесте, с которым познакомилась в колледже, когда носила модные брюки-клеш и очки «летучая мышь» – Мина Фой тогда была модницей! – и он тоже носил модные брюки-клеш и очки «летучая мышь». Но Ба и Дададжи отвергли Эрнеста как неподходящего христианина, заявив, что семья его из неприкасаемых, а христианство они приняли, чтобы вырваться из кастовой системы. Об этом, как утверждал Дададжи, свидетельствовал темный цвет кожи Эрнеста, при том что сам Дададжи, вообще-то, был так же смугл, хотя и не христианин (из чего делал вывод, что его семья все-таки не пала так низко, чтобы поменять веру), а также тот факт, что Эрнест обожал субпродукты: мозги, почки, сердце, хвосты, рубец, – факт, который Мина Фой, увы, разгласила, не подумав о том, что это будет использовано против ее союза с Эрнестом.
Но прежде чем Дададжи успел отказать в одобрении брака с парией, человеком, не принадлежащим ни к одной касте и употребляющим в пищу рубец, христианская семья заявила, что ни за что не позволит Эрнесту жениться на «индуске». Эрнест готовился взбунтоваться, когда, словно в мыльной опере, мать Эрнеста подхватила заражение крови, продержавшись ровно столько, чтобы на последнем издыхании успеть взять с сына клятву, что он не женится на Мине Фой. В порыве покончить со всем, что приходит с горем, Эрнест дал слово, и Мина Фой сочувствовала ему. И вот Эрнест, убив одной печалью другую, с тернистого английского кладбища, где погребли его мать, отправился прямиком на вокзал. А Дададжи, прежде чем скандальная новость распространилась, навел справки и в течение месяца организовал помолвку Мины Фой с человеком, которого они в глаза не видели. Это был тот человек, чья семья вернула Мину Фой на веранду в Аллахабаде.
– Отголоски старинной мусульманской учтивости! – хором воскликнули Дададжи, Ба и Мина Фой, как делали каждый раз, когда Дари проезжал на велосипеде через ворота, выпрямившись во весь рост и подняв руку в приветствии.
Сняв чехол с древней, как динозавр, пишущей машинки, Дари глянул на Дададжи, ожидая указаний на день. Но когда ему сказали, что сегодня они будут не делить доли и вычитать числа, а составлять брачное предложение для Сони, он подтвердил:
– Соня-детка права, нехорошо девушке жить одной так далеко. Кто-то рядом должен заботиться о ее интересах.
И, с удовольствием и ответственностью восприняв столь необычное задание, Ба забыла о своем скудном бюджете, Мина – о своем угнетении, Дададжи – о своих акциях, а Дари – о своем печенье.
– Дорогой полковник, – диктовал Дададжи, – я пишу вам о своей внучке Соне. Возраст двадцать два года. Аттестат зрелости, образцовая школа. Степень бакалавра получена в колледже Хьюитт, город Норт-Хьюитт, штат Вермонт, Соединенные Штаты Америки.
Дари печатал, пока не раздался звоночек пинг! в конце строки, а после остановился.
– Со всем уважением, хузур, господин мой, – почтительно заметил он, – это ведь не деловое письмо. Вам следует расхвалить достоинства девушки, при этом не погрешив против правды, чтобы они не жаловались потом, что их ввели в заблуждение.