Страница 25 из 61
Глава 7
Когда в марте колледж Хьюитт открылся на весенний семестр, еще стояли холода, и машины возвращающихся студентов и преподавателей взбирались в гору, совершая путь, обратный тому, который проделали в декабре. Одри Хонг в ее гигантском внедорожнике, серебристой капсуле с климат-контролем, которая передвигалась бесшумно; Айла Тьюксбери, родившаяся в пассажирском автобусе, украшенном радугой; Орландо Мачадо, испанец с корнями в Гаване и Майами; кроткий нравом препод итальянской лирики, который, опасаясь спугнуть спаривающихся лис, если таковые случатся, вел свой автомобиль так медленно, что копы оштрафовали его за создание аварийной ситуации на дороге.
К апрелю подул ветерок, и сквозь заросли папоротника пробились молодые побеги. В мае Вермонт вступил в краткий, прозрачный период всего в крапинку: медуницы и морошки, рисунком в горошек дождика, который пробуждал к цвету сирень, так что та испускала аромат гроздьями звезд. Лягушачья икра стекала по стеблям; пенье птиц стало таким сладким, что тем, кто разочаровался в любви, невмочь было слышать их трели: «Хочу, хочу! А ты хочешь?»
Соня, завершая свою дипломную работу – отчасти по литературе, отчасти по литературному мастерству, – сочинила версию того, что произошло с ее теткой:
В полночный час, через двадцать пять лет после того, как его мать, лежа на смертном одре, взяла с него клятву, что он расстанется с Миной Фой, Эрнест, истинная любовь Мины Фой, вернулся. Он прокрался к окну Мины Фой и прокричал совой: чиррур-чиррур! – как сама Мина Фой научила его, когда они были возлюбленными. Мина Фой открыла окно.
– Прости меня, Мина. Я горько ошибся.
Но сова больше не жила на дереве за окном, незнакомое «чиррур» всполошило собак из барака прислуги. Они подняли лай, и еще одно окно вспыхнуло, осветив Эрнеста, теперь грузного и лысеющего, оседлавшего водосточный желоб.
– Ты?! – прогремел Дададжи. – Пошел прочь с моего двора!
– Мерзавец! – сказал он на следующее утро за завтраком. – Думает, можно бросить тебя и сбежать, а потом вернуться, как ни в чем не бывало!
– Но разве, когда кто-то просит прощения, не следует это принять? – спросила Мина Фой. – Может, он просто дал слабину. Или, может, это его мамаша запретила сыну жениться на мне, потому что ее судьба так жестоко с ней обошлась, что ей хотелось разрушить счастье и всех остальных тоже.
– Мужчина, который проявил слабость один раз, проявит ее снова и снова. Мужчина, который предал однажды, предаст опять.
Видя, что сорокашестилетнюю дочь этот довод не убедил, Дададжи пригрозил:
– Все помрут от смеха над вами: сошлась безмозглая парочка!
– Да кому тут смеяться?
Дададжи отказался от ужина, поджал губы, уставился в никуда, поднял руку и бессильно уронил ее на стол. И лекарства принимать отказался. «Я никому не нужен». Смотрел на них несчастными глазами человека с сетчаткой в рубцах, который вскоре вконец ослепнет.
Мина Фой собрала все свои силы:
– Папа, я боюсь стареть в одиночестве.
– Ну и что тут такого? Мы же с твоей матерью так стареем, – ответил он.
– О чем ты говоришь? Я здесь, всегда рядом, днем и ночью, забочусь о вас.
– Ты здесь только потому, что тебе пойти некуда. Дети заботятся о себе, вот что ты познаешь как родитель.
Путаясь пальцами в петлях своего кардигана, то расстегивая его, то застегивая, Мина Фой выпалила:
– Само! Ваше! Существование! Зиждется! На Моем! Несчастье!
Выговорив такое, она испугалась до тошноты, что останется без поддержки родителей, если что-то снова пойдет не так, как это доподлинно случалось в прошлом, и отправила Эрнесту записку, в которой говорилось: «Слишком поздно, наше время вышло. Я нужна своим родителям».
На следующее утро, догадавшись по ее несчастному виду, что дочь сдалась, Дададжи повеселел. Чтобы побаловать его, Ба велела приготовить любимый им пудинг с джемом, а Мине Фой было позволено еще раз вкусить отцовской шутливости, ответив на вопрос: «Какое государство меньше всех в мире?» Сказать «Ватикан» она отказалась, хотя раньше этот простой вопрос ей уже задавали.
– Что такое? Почему такое лицо? – спросил он. – Боже мой, можно подумать, ты проглотила корову!
Соня, работая над этим рассказом, чувствовала себя виноватой. Не предает ли она свою тетку, которой и без того хватило предательств? Также волновало ее, не навлечет ли она на себя проклятие. Разве ты не становишься тем, что пишешь? И хотя Илан и предложил ей написать про Мину Фой, он также советовал Соне умолчать о браке, который был устроен для Мины Фой после того, как Эрнест сдержал клятву, которую дал своей матери, потому что байки про браки по договоренности мало чем отличаются от ориенталистских басен про обезьян. История про брак по договоренности, пусть даже он закончился разводом шесть месяцев спустя, выглядела сразу и правдивой, и лживой. Правдивой, потому что она вправду произошла. А лживой потому, что она скармливала Западу Восток в том виде, в каком Запад хотел Восток потреблять. Читательские ожидания делали эту историю лживой. Вырви ее из контекста, и все, это ложь. Стараясь не напирать на ориентализм, Соня написала, что Мина Фой ела груши, а не розовые гуавы из сада, за которым шумело шоссе.
Профессору Конти рассказ так пришелся по нраву, что он в Мину Фой влюбился. Персонаж второстепенный, который в жизни каждого брезжит где-то на заднем плане, может выйти на первый план. Это тоже действие беллетристики: нелюбимые притягивают любовь и сочувствие.
В качестве теоретической части своей дипломной работы Соня написала трактат о том, как магический реализм перерастает в ориентализм. Правда ли, что ее рассказ про мальчика-обезьяну был плохо написан, или, как предположил Илан, в нем фатально недоставало ощущения подлинности?
В культурах Латинской Америки, Азии и Африки, писала Соня, много доморощенной магии. Слухи о привидениях распространялись в народных сообществах, особенно там, где не было электричества. Суеверия наделены всем ресурсом искусства. Фантастическая повесть являет собой еще один вид зеркала, еще одну метафору, вольную разоблачить пороки общества, чудовищную жестокость и разложение, выходящее за рамки рационального понимания, вольную припечатать диктатора так, как впрямую никогда не посмеешь. Кроме того, достижима оказывалась и практическая цель – перемещаться во времени и пространстве, выявляя закономерности и связи, недоступные реалистической книге в реальном времени. Соня ссылалась на Булгакова и Динесена, Кальвино и Рушди, Моррисон и Маркеса.