Страница 17 из 61
– Просто на пульсе. Ты улавливаешь подводные течения; ты рисуешь то, что случается, до того, как оно случилось. Иногда пишешь портрет, и он кому-то так приходится по сердцу, что твой портрет влияет на жизнь людей. Добавляет им чувственности, привлекательности, или довольства собой, или смелости и амбиций, и они живут в полную силу, когда у них есть такое их изображение, которое это все поощряет. Но бывает и так, что напишешь картину, а она выбьет кого-то из колеи, обнажит его тайный стыд или войдет в противоречие с тем, как он сам себя видит, растревожит его, предречет будущее, заманит в путы… Я это к тому, что, возможно, я напишу картину, которая прогремит на весь мир, и ты будешь злиться на то, что вне картины тебя и нет.
– Но ведь ты этого не сделаешь? – спросила она.
– Кто знает, что я сделаю? Ты осознаешь, что стал настоящим художником, когда даже смерть человека, которого ты любишь больше всего на свете, становится для тебя еще одним поводом взяться за кисть, еще одним способом добраться до глубины.
У Сони шевельнулась нарциссическая надежда, что ее в самом деле запечатлят; художник, конечно же, выбирает в спутницы жизни только женщин с необычным лицом. Она подумала о своем деде, художнике, который увлекался оккультизмом, и о бабушке, на которую Соня была похожа. Яркая жизнь деда, трагедия его исчезновения привели к тому, что две его дочери, мать Сони и тетя Мехер, не смогли примириться с обычным серым существованием.
Илан наклонился, нашел свой фотоаппарат у кровати и сфотографировал ее.
– Ты не волнуйся, – сказал он, – видны лишь длинные черные волосы и один обсидиановый глаз.
Широко распахнув свои, он посмотрел ей прямо в зрачок.
– А у тебя глаза серые, – заметила она.
– Темно-серые, но окольцованы янтарем, видишь?
Он раскрыл их пошире, и они округлились, как у совы.
– Да.
– Я горд своими глазами. И я художник. Не означает ли это, что я ослепну?
– С какой стати?
– Да ни с какой, – кивнул он. – Но, может, нам стоит встать и съесть для счастья клубничного джема?
Неделю спустя она снова приняла его приглашение, и у них вошло в привычку встречаться каждые выходные; каждый раз, встречаясь, они делали одно и то же. Садились в машину, ехали, восхищаясь открывающимся ландшафтом, проголодавшиеся, в японский ресторан, где им больше не требовалось выбирать еду. Официант сам приносил им всякие яства: бульон, пахший минеральными добавками, нежнейший, едва схватившийся заварной крем с ароматом хризантем, яркую икру, взрывавшуюся на зубах морем, маринованные осенние коренья. Посетителей, кроме них, почти всегда не было, но время от времени приезжала пожилая дама в длинной норковой шубе – такой черной, что отливала серебром, создавая впечатление не тепла, а холода, – и ей помогали войти шофер и средних лет сиделка в светло-голубой парке. Однажды в дамской комнате сиделка сказала Соне, что она из Малави и живет в горах, в особняке, где пять человек прислуги, все из Малави. Когда Соня рассказала об этом Илану, он сказал: «Я должен нарисовать их портреты: все, хозяйка и прислуга, стоят в ряд на фоне Китовой горы».
После ужина они возвращались в дом Илана, погудев у двух вазонов с нескладным снежным суфле, которое трепетало и взлетало клоками, присоединяясь к еще более бесформенным комьям, срывавшимся с сосен и елок. Каждый раз, проезжая мимо вазонов, Илан надавливал на автомобильный клаксон, известить дом, что хозяин скоро прибудет.
– Ужасно помпезный дом, – говорил он. – Мой прадед построил его на деньги, заработанные на морских перевозках. Был слух, что он привез сюда служанку и она покончила с собой, чтобы избавиться от его домогательств. Кто знает, может, потому свет здесь такой тревожный. Свет помнит. Я использую его в живописи.
– Можно мне как-нибудь посмотреть на твои картины? – спросила Соня, вспомнив «Жену диктатора», упоминание о которой нашла в библиотеке, но не стала признаваться Илану, что наводила о нем справки.
– Нет. Они не закончены. Я должен их защищать.
– Тогда скажи мне: то, что ты пишешь, – это как рассказ путешественника?
– Нет, не скажу, иначе моя картина потеряет свою жизненную энергию. Но ты знай, что картина, которую я пишу, она хороша. И когда мне пишется, у меня слюна что святая вода, а уши горят, как от перца. Но если я утрачу свой дар или картина моя утратит свою сокровенную тайну, я приму ответные меры. А ведь ты мне нравишься, и я хочу, чтобы ты была здесь, мне хочется взять твой сосок в рот!
По утрам Соня листала альбомы по искусству – до тех пор пока Илан не удалялся в каретный сарай, где была у него мастерская, после чего ей рекомендовалось уйти. Над одной репродукцией, на которой были изображены веселые люди на экскурсии в Альпах, она замерла. Черная тень шла поперек холста, а Соня, бывавшая в доме матери в Гималаях, знала, что именно так сменяются в горах ночь и дневной свет – полосами и исполинскими тенями, которые горы отбрасывают на горы. И чем дольше вглядывалась она в картину, которая на первый взгляд представляла просто приятную сценку на природе, тем больше видела в ней иное – претензию на естественность. Каждая из фигурок, казалось, была озадачена тем, чтобы создать некое буколическое впечатление. Там была не ненастоящая жизнь. Происходило что-то еще, непонятное, внушавшее страх[5].
– Не жутковато ли? – выговорила она, и Илан подошел взглянуть, о чем речь.
После чего переместился к дивану, лег на спину, и его лицо изменилось.
– Соня, – сказал он, – не могла бы ты перестать на это смотреть? Зачем ты показала мне эту картину? Испортила настроение.
– Ничего я тебе не показывала, ты сам подошел.
Он посмотрел на нее в упор и сказал с вызовом:
– Показала! Ты открыла альбом на этой странице и спросила: «Не жутковато ли?»
– Но почему это испортило тебе настроение?
Может быть, потому, ответила она себе, что картина, по сути, изображавшая счастье, оставляла человека с ощущением, что он одинок.