Страница 3 из 9
Надо сказать ему спасибо, но во мне кипит такая злость, что вместо благодарности хочется ударить его по лицу, повалить на асфальт. Я хватаю Эмму за руки, поднимаю и тащу за собой по пешеходному переходу. Меня не интересуют ни мужчина, удержавший Эмму за куртку, ни женщина, которая остановилась на противоположной стороне дороги. Мы входим в супермаркет, я тяну за собой рыдающую Эмму вглубь магазина. Кажется, на нас смотрят все. Дойдя до отдела замороженных продуктов, прижимаю Эмму спиной к холодильнику, приседаю перед ней: глаза в глаза, мое дыхание на ее губах.
– Ничего страшного не произошло, ты просто испугалась. Перестань плакать, – повторяю я негромко и четко, словно хочу ее запугать: – Ничего не случилось.
Эмма постепенно успокаивается.
– Пойдем, – говорю я, вытирая ей слезы, – купим что‑нибудь вкусное, что ты любишь. Хочешь круассан? Мороженое?
Я знаю, что выгляжу по‑идиотски, что‑то говорю невпопад. Эмма всхлипывает, потирая локоть.
– Чупа-чупс? Кока-колу? Шоколадное молоко?
Меня бросает в жар, хотя возле холодильника ужасно холодно. Лицо у Эммы посинело.
– Пойдем. – Я беру ее за руку. – Купим тебе что‑нибудь, чтобы ты успокоилась.
– Мне больно.
– Где? – Я снова приседаю перед ней.
Эмма шмыгает носом, прозрачные сопли стекают по подбородку на воротник куртки.
– Здесь.
– Можешь поднять руку?
– Да.
– Ничего страшного, просто ударилась. Дома помажем мазью, и все пройдет. Я сейчас возьму яйца и пойдем домой, к папе.
Эмма снова начинает плакать, и я не понимаю – от страха быть наказанной или от отчаяния, что она сейчас со мной, а не с отцом.
– Хочу пончик, – говорит она, шмыгает носом и вытирает его рукавом. Вижу, как сопли летят на мою куртку.
– Конечно. Пончик и гоголь-моголь на завтрак. Вкуснотища!
– Я не хочу яйца!
– Как скажешь.
Растерянно смотрю по сторонам, внезапно почувствовав такой холод, словно стою раздетая среди пакетов с молоком. Не выпуская руку Эммы, брожу между рядами: четыре раза прохожу мимо яиц, прежде чем замечаю их. В кондитерском отделе беру упаковку пончиков и снова хватаю Эмму за руку.
– Мне больно!
Какой‑то ребенок оборачивается, смотрит сначала на Эмму, потом на меня и бежит к матери: та, читая надпись на банке, сверлит меня взглядом из‑под очков.
Внезапная и сильная боль, словно пуля, рассекает мне лоб. На мгновение становится страшно, что я могу упасть посреди супермаркета.
Бросаю пончики и упаковку яиц на конвейерную ленту, достаю карту и расплачиваюсь, не глядя на кассиршу. Она протягивает мне чек, я вижу ее острые зеленые ногти.
– Что случилось?
Улыбка гаснет на лице Арно, когда Эмма бросается ему в объятия. Я вхожу следом, запыхавшись от подъема по лестнице.
– Что она натворила?
– Ничего я не натворила! – кричит Эмма.
– Все в порядке. – Я закрываю дверь.
Арно идет за мной на кухню, Эмма цепляется за его ноги, уткнув лицо в колени отца.
– Она хотела перейти улицу на красный свет, рядом пролетела машина. Ничего не случилось, она просто испугалась.
Арно отцепляет от себя Эмму:
– Ты пошла через дорогу на красный свет?
– Это она мне велела!
У меня кружится голова, и я прислоняюсь к кухонной столешнице. Доставая яйца, замечаю, что один угол упаковки мокрый: потом увижу, что три яйца разбиты.
Перевожу дыхание, пытаясь упорядочить картинки, мелькающие в голове.
– Мы дошли до Бродвея, светофор еще мигал для пешеходов, я думала, мы успеем перейти дорогу. Пока я ждала Эмму, загорелся красный. Я не видела, что приближается машина, а Эмма… в общем, какой‑то мужчина успел дернуть ее назад, она упала. Ничего серьезного. Просто испугалась.
Арно наклоняется, смотрит Эмме в глаза:
– Ты же знаешь, что нельзя переходить дорогу на красный свет.
– Она мне велела!
Провожу рукой по вспотевшему лбу, лицо горит, во рту кисло.
– Я не видела, что…
Да, я думала о своем; а машина, возможно, сорвалась с места, не дождавшись разрешающего сигнала светофора.
– Он гнал как сумасшедший, а я…
Арно гладит Эмму по голове, но она не смотрит в мою сторону.
Все из‑за глупой дразнилки. Она меня разозлила. Надо было ее передразнить: «Эй, хватит бубнить!» Ответить спокойно. Эмма вечно что‑то бормочет, даже «да» и «нет» произносит как вопрос. Нет, просто не обращать на нее внимания. Игнорировать. Следить за дорогой, убедиться, что светофор переключился. Эти машины, припаркованные вдоль тротуаров, хаос, шум поездов…
Я осталась стоять, я знаю точно. Да, я сказала, что мы переходим дорогу, но сама не двинулась с места.
– Пойдем, – говорит Арно Эмме, – посидим на диване, и все пройдет. – Ливия?
Я просто ждала, что она подойдет. Все так и было, говорю я себе, беря пончики со стола: я старалась не выпускать ее из виду. А потом время остановилось, замерло до той минуты, когда я, наклонившись над Эммой, спросила, не ушиблась ли она.
Я качаю головой, смотрю на Арно, а он смотрит на меня. В его глазах мелькает что‑то – суровость, подозрение – когда он пытается ободряюще улыбнуться. Теперь нужно позаботиться об Эмме, успокоить ее, остановить сотрясающие ее тело рыдания.
Я открываю пакет с пончиками, кладу один на тарелку. Иду в гостиную, сажусь рядом с Эммой:
– Вот, возьми.
Эмма молча смотрит на меня и ногой, все еще обутой в ботинок, отодвигает тарелку, роняя пончик на пол.