Души моей палач

Глава 12

美丽的囚笼，金丝雀为何而歌？为爱还是为恐惧？

"Прекрасная клетка — зачем поёт канарейка? От любви или от страха?"

Покои принца Лэн Цзюе, следующий вечер

Лэн Цзюе

Весь день я думал о ней.

О её голосе, плывущем в ночной тишине. О словах песни, которые резали глубже любого ножа. О том моменте, когда просил прощения и почти поверил, что могу стать другим.

Слабость. Чистая, неприкрытая слабость.

Сижу в кресле, смотрю на цин, который лежит на столе как молчаливый упрёк. Три дня не прикасался к струнам. Боюсь, что если начну играть, снова услышу её голос. Снова почувствую эту проклятую связь, которая делает меня уязвимым.

Но разве я не хочу её услышать?

Правда в том, что хочу. Отчаянно, безумно хочу. Её голос стал наркотиком — стоит услышать раз, и всё, ты зависим навсегда.

Тогда почему просто не позвать её?

Потому что вчера ночью я показал ей слишком много. Слишком открылся. Признался в том, чего не должен был признавать. И теперь она знает — знает, что может влиять на меня.

А это делает её опасной.

Встаю, подхожу к окну. Во дворе тренируются гвардейцы — машут мечами, отрабатывают удары. Их движения точны, отточены, без лишних эмоций. Как должен быть я.

Как был до её появления.

За спиной раздаётся стук в дверь.

— Войди, — говорю, не оборачиваясь.

— Ваше высочество, — голос слуги дрожит от страха. — Вы вызывали служанку?

Я не вызывал. Но...

— Да, — лгу я. — Пришли её.

— Сейчас же, ваше высочество.

Слуга исчезает, а я остаюсь у окна, сражаясь с противоречивыми желаниями. Хочу её видеть и одновременно боюсь встречи. Хочу услышать её голос и знаю, что это сделает меня ещё более зависимым.

Но выбора нет. Если не позову сам, буду думать о ней до безумия.

Стук в дверь — тихий, осторожный.

— Войди.

Она входит, кланяется. Серое платье служанки, заплетённые волосы, опущенные глаза. Но я вижу напряжение в каждой линии её тела. Она помнит и вчерашнюю ночь, и унижение позавчера.

— Доброй ночи, ваше высочество, — говорит она тихо.

— Что хорошего в ночи, когда не можешь заснуть? — отвечаю, поворачиваясь к ней.

Лёгкий румянец на щеках. Она понимает намёк.

— Чем могу служить?

Прямо к делу. Не хочет вспоминать о том, что было между нами.

— Спой, — говорю я резко.

— Что? — она поднимает глаза, и в них удивление.

— Я сказал — спой. Хочу услышать твой голос.

— Здесь? Сейчас?

— А где ещё? На площади перед всем дворцом?

Она краснеет сильнее, но не отвечает на сарказм.

— О чём петь, ваше высочество?

Хороший вопрос. О чём я хочу её слушать?

Подхожу к столу, беру свиток. На нём записаны тексты народных песен — те, что поют простолюдины в тавернах.

— Вот, — протягиваю ей бумагу. — Спой это.

Она разворачивает свиток, читает, и лицо бледнеет.

— Это... это непристойная песня.

— И что?

— Я не могу петь такое.

— Можешь. И споёшь.

— Но почему именно это?

Потому что хочу унизить тебя. Хочу, чтобы твой прекрасный голос осквернился грязными словами. Хочу разрушить ту магию, которую создала вчера ночью.

— Потому что я так хочу, — отвечаю холодно. — А мои желания — закон.

Она смотрит на меня долго, изучающе. В глазах боль, но не удивление. Словно ожидала именно этого.

— Как скажете, ваше высочество.

Отходит к центру комнаты, расправляет плечи. Глубоко вдыхает, готовясь к исполнению.

И начинает петь.

Голос льётся медленно, неохотно. Слова действительно непристойные — о продажных женщинах, о мужских потребностях, о том, что происходит в борделях. Но её голос... её голос превращает даже эту грязь в нечто прекрасное.

Проклятье.

Это не то, чего я хотел. Хотел услышать, как она запинается, как краснеет от стыда, как голос дрожит от унижения. Вместо этого она поёт с таким достоинством, словно исполняет гимн.

— Стоп, — говорю резко.

Она замолкает, смотрит на меня вопросительно.

— Это не то. Пой по-другому.

— Как именно?

— Как шлюха, — бросаю жестоко. — Ты поёшь шлюхину песню, так пой как шлюха.

Удар попадает в цель. Она морщится, словно получила пощёчину.

— Не понимаю, что имеете в виду.

— Понимаешь. — Подхожу ближе. — Хочу слышать похоть в голосе. Хочу, чтобы каждое слово капало грехом.

— Я не умею...

— Научишься. Или получишь наказание.

Зачем я это делаю? Зачем мучаю её?

Потому что она заставляет меня чувствовать. А за это нужно платить.

Она закрывает глаза, собирается с духом. Когда открывает, в взгляде решимость.

— Хорошо.

Начинает снова. На этот раз голос другой — хрипловатый, соблазнительный. Она действительно поёт как продажная женщина, вкладывая в каждое слово ложную страсть.

И это убивает меня.

Потому что вижу, как ей больно. Как каждое слово режет по живому. Как она насилует собственный талант ради моей прихоти.

Хватит.

— Стоп, — говорю тише.

Она замолкает, и в тишине слышно её тяжёлое дыхание.

— Это то, что хотели услышать? — спрашивает она, и голос дрожит.

— Нет, — признаюсь против воли.

— Тогда что?

Что я хочу услышать? Её голос таким, каким он был вчера ночью — чистым, искренним, полным боли и надежды.

— Не знаю, — говорю честно.

Она откладывает свиток в сторону, делает шаг ко мне.

— Знаете. Просто боитесь сказать.

— Я ничего не боюсь.

— Боитесь услышать что-то настоящее. Потому что настоящее заставляет чувствовать.

Попала в точку. Как всегда.

— Заткнись, — говорю устало. — Просто... спой что-нибудь другое.

— Что именно?

— Что хочешь. Но не эту мерзость.

Она кивает, думает мгновение. Потом начинает петь без слов — просто мелодию. Тихую, печальную, знакомую.

Это моя мелодия. Та, что играл вчера вечером.

Но в её исполнении она звучит по-другому. Не как крик боли, а как колыбельная. Как утешение для раненой души.

Сажусь в кресло, закрываю глаза, позволяю мелодии обвить меня. Впервые за дни чувствую что-то похожее на покой.

Вот что я хотел услышать.

Она поёт долго, переходя от одной мелодии к другой. Некоторые я узнаю — это мои композиции. Другие незнакомы, но такие прекрасные, что сердце сжимается.

— Откуда ты знаешь эти песни? — спрашиваю, когда она замолкает.

— Из прошлой жизни, — отвечает она просто.

— Ты опять об этом.

— Потому что это правда. Я была певицей. В другом мире, в другое время.