Страница 10 из 23
Я всю жизнь смотрю, как они грезят о рок-н-ролльных вечеринках, о приемах с модной пластиковой посудой, но мои мечты не вмещаются в форму для выпечки. Я хочу большего. Духовного роста. Доверительного перешептывания с сомелье. Встреч с битниками в приглушенном свете художественных галерей. В жизни столько всего интересного! Столько таинственных кроличьих нор, куда хотелось бы провалиться! Но я помалкиваю, чтобы не смущать девчонок. Киваю, улыбаюсь, а сама надеюсь (отчаянно надеюсь!), что встречу родственную душу.
Может, я потому и провожу столько времени среди книг, что их героини не боятся кого-нибудь задеть или шокировать. Они не просят прощения за то, что не похожи на других, – они счастливы этим. Они всегда знают, что и как говорить. И после них мне очень не хватает в жизни больших возможностей для самореализации и остроумных бесед, потому что компания этих доморощенных королев в изгнании явно не для меня.
Так, спокойно.
Под насмешливыми взглядами четырех девиц я втягиваю воздух, будто какая-нибудь насквозь прокуренная старушенция. Еще мгновение неловкого молчания – и наконец я с вымученной улыбкой бормочу: «Чрезвычайно приятно!» После чего убираюсь подальше от новых светских ловушек.
Сонный туман клубится над окаймленной дикими розами тропинкой, по которой я спускаюсь к пристани. С полдюжины лодок вяло покачиваются на волнах. Я смотрю на воду, вдыхая влажный воздух залива. Вокруг словно оживает картина какого-нибудь импрессиониста – издалека все видно отчетливо, а вблизи это не более чем густые мазки на холсте.
– Я должен извиниться за паршивую вечеринку.
Я оборачиваюсь навстречу Эйвери, который стоит под медным фонарем, подвешенным к столбу. Блики медового света ложатся на его бежевые брюки, серый блейзер и бокал пива, который он держит в руке.
– А, самый нудный парень в городе. – Я изображаю зевок.
Вот теперь я снова в своей колее.
– Рад, что слава бежит впереди меня. – Эйвери откидывает волосы с лица. – Можно понадоедать тебе лодочной прогулкой?
– Раз тебе так хочется. – Я пожимаю плечами.
Эйвери ведет меня к длинному быстроходному катеру с отделкой из красного дерева, взбирается на нос и протягивает руку. Я передаю ему бокал, снимаю туфли и залезаю.
– Это «Хакер-Крафт Спортэбаут», – объясняет он, возвращая мне бокал.
Я босиком ступаю на прохладную палубу, покрытую лаком.
– Отечественные деревянные лодки для спортивного рыболовства. Вроде той, которая была у Хэмингуэя…
– Прости, но мне пора домой мыть голову, – перебиваю я, усаживаясь на обитое кожей сиденье.
Эйвери смеется.
– Это отвращение к лодкам или к лауреатам Нобелевской премии?
– Скорее, к молодым людям, которые об этом говорят, – отвечаю я, отпивая шампанское.
Такое чувство, будто Эйвери пытается поразить меня своим катером, и совершенно напрасно, моя способность удивляться уже исчерпана. Под мягкий плеск волн я разглядываю своего спутника. Что нужно этому красавцу? Разве он не должен сейчас болтать с принцессой Люксембургской или моделью из «Вэнити фэйр»?
– Почему вдруг столько внимания ко мне? – спрашиваю я. – Потому что я не такая, как они? Потому что я здешняя?
– Да, и впрямь не такая, как они, но дело не в том, что ты отсюда. Если честно, я местных девиц на дух не переношу. Они… – Эйвери запинается в поисках подходящего слова, и я сдерживаюсь, чтобы не подсказать: скучные? расчетливые? глупые? – Унылые, – говорит он наконец. – И поверхностные.
– Такими их сделало окружение. Наш мир унылый и кургузый.
– Неправда. Он мал или велик настолько, насколько хочешь ты сам, – тихо говорит он, а лодка качается на волнах прибоя. – Все зависит от твоего восприятия.
Нет, я не очарована клубящимся вокруг туманом. И роскошной лодкой Эйвери. Или его приморской философией. Или слегка приоткрытыми губами, которые сейчас так близко ко мне. Вообще он – последнее, что меня волнует.
По крайней мере, это я внушаю себе, когда по всем правилам скрещиваю лодыжки и напускаю на себя чопорный вид.
– Вообще, ты меня разочаровал, Эйвери. Обещал горящие особняки, а дыма до сих пор ниоткуда не видать.
– Ну, это можно после шампанского, – говорит он и кивает на коттедж наверху: – Как насчет вон того? Можем спалить его для начала.
Я окидываю взглядом огромное имение.
– Чересчур бросается в глаза.
– Это так страшно? – спрашивает Эйвери, понизив голос.
– Ты ненавидишь собственный дом? – Я едва не давлюсь шипучим напитком.
Он смотрит на меня в упор. Какие удивительные глаза – ореховые, с серыми крапинками, они будто мерцают в тумане. И я ничего не могу с собой поделать, от их взгляда перехватывает дыхание.
– Пусть это будет нашей тайной, – говорит он, а потом смотрит на часы, и на его лицо набегает тень. – Пошли. Надо угробить еще часть жизни на эту тупую вечеринку.
– Это так необходимо? – упираюсь я. – А мы не можем здесь остаться?
– Боюсь, что у меня на сегодня все танцы расписаны. – Он запрыгивает обратно на причал. Но мне не помогает, даже не протягивает руки. И, вопреки голосу здравого смысла, я этим огорчена.
Под «Лунную реку» в исполнении джазового оркестра мы возвращаемся в сад, и Эйвери, коротко кивнув, покидает меня. Я озираюсь, закусив губу. Присоединиться к стаду овечек, переминающихся у танцплощадки? Или прикинуться фрейлиной при еще одной знакомой даме в этом собрании – миссис Дорис Кобб? Не слишком заманчивая перспектива, эта богатая вдова всегда вселяла в меня страх своими черными платьями времен сухого закона и неизменным стаканом чая со льдом в руке. Она никогда не пьет спиртного и не улыбается. А может, мне полазить по социальной лестнице и посмотреть, с какой ступени навернусь? Но, если честно, сомневаюсь, что у меня хватит для этого общительности или силенок.
И тут я слышу его. Попурри из «Благодарю!», «Простите» и «О, как знакомо!», шелестящее над лужайкой. Хор общепринятых любезностей затягивает меня. Манеры – это маскировка, позволяющая вливаться в общество. Свод правил, которые я вызубрила в детстве, а потом благополучно позабыла. Но изобразить их мне вполне по плечу. В конце концов, это всего лишь этикет.