Страница 91 из 92
Я посмотрела на свои руки.
Левая была без перчатки. Я больше не прятала знак Армавира постоянно. На коже, там, где когда-то был брачный ожог, лежала линия стали и пламени: серая, тонкая, живая. Не кричащая. Не сияющая для чужого восхищения. Просто моя.
— Вы слишком спокойно говорите это на стене, — сказала я.
— Что именно?
— Что любите.
— А нужно беспокойно?
— Раньше мне казалось, что любовь должна сносить двери.
— Обычно после этого приходится чинить двери.
Я рассмеялась.
Тавриан редко шутил, но когда делал это, мне приходилось держать лицо, чтобы Миреада не говорила потом, будто хозяйка Армавира улыбается на совещаниях без уважительной причины.
— Я тоже люблю вас, — сказала я.
Он не ответил сразу.
Не потому, что сомневался.
Потому что эти слова до сих пор стоили нам обоим осторожности.
— Знаю, — сказал он наконец.
Я подняла бровь.
— Уверенно.
— Надеюсь.
— Лучше.
Его рука легла рядом с моей на каменный зубец стены. Не поверх. Рядом. Наши пальцы почти касались, и этого было достаточно, пока вокруг ходили стражники и грузчики в порту.
Я сама накрыла его ладонь своей.
Он не сжал сразу.
Дал мне сделать движение до конца.
Потом переплел пальцы.
Внизу ударил портовый колокол: корабль получил разрешение на разгрузку.
Серые чайки поднялись над водой.
— Илмара сегодня просила аудиенции, — сказал Тавриан.
Я кивнула.
— Знаю.
— Вы примете?
— После зала прошений.
— Она принесет ребенка.
Я посмотрела на гавань.
Дочь Илмары родилась в самую темную неделю зимы.
Маленькая, слабая, упрямая.
Живая.
Северьян приехал за два дня до родов и стоял в коридоре так же, как когда-то в нижнем храме: сильный дракон, которому впервые запретили решать за женское тело. Он подчинился. Илмара тогда сама позволила ему войти после рождения.
Ребенка записали не как наследницу украденной метки. Не как доказательство истинности. Не как трофей дома Астарин.
Просто как дочь.
Северьян признал ее официально, но подписал отдельный акт: никакие права ребенка не могут основываться на подложной метке, украденной связи или решении старого Совета. Ее защита обеспечивается домом Астарин и Армавиром совместно до совершеннолетия.
Илмара осталась в Армавире под надзором.
Не пленницей.
Не гостьей.
Свидетельницей и женщиной, которая должна была каждый месяц работать в зале прошений: читать дела, переписывать имена, видеть последствия выбора, в котором сама участвовала.
Это была не месть.
Это было труднее.
Она не просила прощения больше.
И я уважала ее за то, что она перестала просить дешевых слов там, где требовались годы поступков.
— Приму, — сказала я. — Но сначала дела женщин из Ортиса.
— Те, что пришли вчера?
— Да. Две сестры. У обеих одинаковое “лечение слабой связи”. У одной пропал брачный ожог, у другой новая жена брата мужа получила метку через неделю.
Тавриан помрачнел.
— Меллас сидит, но его ученики еще ходят.
— Поэтому послы Ортиса подождут у ворот.
— Уже сочувствую им.
— Не врите.
— Не сочувствую.
Снизу донесся знакомый голос:
— Госпожа! Если вы закончили с морем, зал прошений полон, послы раздражены, Остромир требует вашего решения по новой плавке, а Лем опять убеждает порт, что он взрослый!
Миреада стояла внизу, у лестницы, с папками в руках и лицом человека, который считает любое промедление личным оскорблением порядка.
— Иду! — крикнула я.
— Это вы говорили десять минут назад!
— Теперь почти правда!
Тавриан склонился ко мне.
— У нее есть список ваших “почти правд”.
— У Миреады есть списки всего.
— Это делает ее опасней Эрдана.
— Не говорите ей. Она согласится.
Мы спустились вместе.
У входа в зал прошений уже ждали люди. Женщины в дорожных плащах, две пожилые служанки, молодой мужчина с сестрой, кузнец с дочерью, портовый писец с папкой, посланник малого острова, который принес новые расчеты зерна.
Каждый раз, входя туда, я вспоминала первый день в Армавире.
Мертвую птицу на подоконнике.
Пустые комнаты.
Холодные взгляды.
Дорна, уверенного, что меня можно напугать.
Собственную руку, спрятанную под перчаткой.
Теперь дверь была открыта.
На стене висели имена.
В углу стоял стол для лекарей, независимых от драконьих домов. У окна — полка с копиями хартий, брачных прав, правил проверки меток. На главном столе лежала книга прошений, которую каждый вечер запирали в два сейфа: один у Миреады, второй у Остромира.
Остромир говорил, что его сейф надежнее, потому что если кто-то попробует украсть бумаги у кузнецов, его потом придется собирать совком.
Я не уточняла.
В зале поднялся шум, когда я вошла. Не поклоны. Не придворная тишина. Люди вставали, здоровались, кто-то пытался говорить сразу, кто-то плакал, кто-то держался так прямо, что было видно: если сейчас его заставить ждать еще минуту, он сломается.
Я села за стол.
Тавриан остался у двери.
Не за моей спиной.
У входа.
Защищал зал, а не меня от зала.
Миреада положила передо мной первую папку.
— Ортис. Сестры Марана и Эсса Ворс. Лекарь дома утверждает, что обе “склонны к истерии”.
— Как неожиданно.
— Я уже вычеркнула это из предварительного заключения и отправила лекарю запрос: какое медицинское значение имеет слово “истерия” в акте проверки метки.
— Ответил?
— Пока нет.
— Значит, у него началась мыслительная лихорадка.
Миреада посмотрела на меня строго.
— Не пишите так в официальный ответ.
— Не буду.
— Я проверю.
— Конечно.
Дела шли до полудня.
Потом пришла Илмара.
Она вошла неуверенно, но без прежней хрупкой игры. В темном платье, с простым платком на плечах. На руках — ребенок, завернутый в серую шерсть. Девочка спала, прижав кулак к щеке.
Северьян шел рядом.
Не впереди.
Не позади.
Рядом с Илмарой, но на расстоянии, которое она сама выбрала.
За этот год он изменился.
Не стал мягким. Драконьи дома редко умеют мягкость. Но его жесткость перестала требовать подчинения от каждого, кто рядом. В письмах он был точен, сух и полезен. Дом Астарин передал компенсации, архивы, имена лекарей, копии договоров и право независимых проверок для женщин, связанных с их родом.
Это не искупало всего.
Но создавало почву, на которой можно было строить не прощение, а последствия.
Он поклонился мне.
Не глубоко.
Но как хозяйке.
— Элисана.
— Лорд Астарин.
Он принял титул без боли на лице.