Страница 48 из 291
Именно в этой тишине инстинкт начал подавать первые тревожные сигналы. Это была не паранойя — чтение местности, как чтение места преступления. Заметила следы. Свежие. Колёса двух, нет, трёх телег, свернувших с основной дороги в сторону камышей, на узкую, почти невидимую тропу. Глубина колёсных борозд говорила о тяжёлом грузе и о том, что проехали они недавно — края ещё не осыпались, в них стояла мутная вода. Потом — сломанная ветка на невысоком кусте у самой дороги. Слом свежий, светлая древесина контрастировала с тёмной корой. Высота — примерно на уровне плеча всадника или того, кто прошёл, неосторожно задев. И тишина. Та самая, подозрительная тишина. В таких местах всегда есть фон — жужжание насекомых, плеск воды, шелест тростника. Здесь же царила пустота, будто всё живое затаилось, замерло, ожидая исхода чего-то.
Рилет, похоже, почувствовала то же самое. Её руки, лежавшие на поводьях, сжались так, что костяшки побелели. Она придержала Гнидку, замедлив шаг. Лошадь, чувствительная к настроению всадников, насторожила уши, зафыркала тихо, нервно.
— Что-то не так, — просто сказала Рилет, и голос прозвучал непривычно тихо, без привычной бравады.
Я кивнула, хотя она меня не видела. Тело напряглось, готовое к действию. Глаза сканировали камыши, дорогу впереди и позади — ландшафт отражал внутреннее состояние с пугающей точностью. Настала болотная неопределённость, где опасность могла таиться в любой тени, в любом звуке.
Проехали ещё с полсотни метров, медленно, почти крадучись. Дорога делала плавный поворот, огибая особенно густые заросли тростника, которые подступали к самой кромке камней. И вот тогда, сквозь гнетущую тишину, пробился первый звук.
Не крик, не предсмертный вопль. Приглушённый, но отчётливый лязг металла о металл — короткий, сухой, как удар ножей о щит. Затем стон, недолгий, прерванный на полуслове, словно кому-то не дали договорить.
Звуки донеслись из-за поворота, из-за той самой стены камышей.
Рилет мгновенно среагировала. Её тело дёрнулось, потянув поводья влево, чтобы свернуть Гнидку с дороги, увести в сторону, подальше от источника опасности. Разумный, практичный, выживальческий жест.
Но моя реакция оказалась иной.
Прежде чем мозг успел обдумать логику, оценить риски, взвесить «за» и «против», тело уже пришло в движение. Глубинный инстинкт, сильнее страха и осторожности, сильнее голоса самосохранения — тот самый, что в прошлой жизни заставлял входить в тёмные переулки, спускаться в подвалы, туда, где пахло кровью и преступлением.
Спрыгнула с лошади на ходу, приземлившись на мягкую, влажную землю у обочины, едва удержав равновесие. И побежала — не в сторону, а прямо на звук. Ступни, попав на камни, заныли, но адреналин заглушил боль. За спиной услышала ахнувшую Рилет, её отчаянный, сдавленный крик:
— Алиса, ты дура что ли? Ты куда? СТОЙ!
Но голос уже был далёким, не имеющим власти. Обогнула поворот, камыши хлестнули по лицу мокрыми, холодными стеблями. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание стало частым и прерывистым, но ум оставался ледяным, острым, как скальпель.
Знала: бегу навстречу опасности, возможно, смерти. Но остановиться не могла. Потому что в том коротком, прерванном стоне было нечто, требовавшее моего присутствия. Требовавшее свидетеля. Или, может быть, участника.
Дорога позади, с её патрулями, кандалами и геометрией страха, перестала существовать. Осталось только вот это: влажный воздух, хлёсткий камыш, стук крови в висках и неумолимое знание, что впереди — правда. Жестокая, кровавая, неприкрытая правда дороги Авалории. И я должна была её увидеть.