Страница 31 из 291
— …говорят, два десятка повесили на центральной площади в Карн-Думе. Народу согнали — наглядный урок, мол. Теперь на западе тихо, как в гробу. Боятся, суки, шелохнуться.
Холодная волна пробежала по спине. Два десятка — не абстрактное число, а два десятка живых людей. Пусть магов, пусть тех, кто, возможно, и вправду «гадил». Но казнь. Публичная. Как спектакль. Король Арториус не просто боролся с магией — он устрашал. Делал из этого театр жестокости. Это был новый виток. После убийства отца-мага сын-король не просто запретил магию — он начал охоту. И эта охота становилась всё более кровавой.
Второй обрывок долетел от соседнего столика, где сидели двое мужчин в одежде побогаче — вероятно, торговцы:
— …ну я ему и говорю, вот эти два самоцвета стоят двести золотых, а ты как думал? За дешёвкой в столицу не ездят!
— Двести? Да ты спятил! Полсотни от силы, да и то если дурак найдётся…
— Дурак? Да ты сам дурак! Видал бы ты, какую оправу для них заказали в мастерской у Гелберта…
Торговля. Цены. Самоцветы — вероятно, магические или считающиеся таковыми. Даже под запретом магия оставалась товаром. Дорогим товаром. Рискованным. Но там, где есть риск, есть и прибыль. Значит, существовал чёрный рынок. Подпольные мастерские. Контрабанда.
Третий голос — молодой, взволнованный:
— …тоже на Великий турнир? Меня Джолий зовут, а тебя? Может, вместе по тракту двинемся? Безопаснее же!
Турнир. Магнит, стягивающий людей со всего королевства. Не только знать, но и таких вот Джолиев — молодых, амбициозных, ищущих славы или просто приключений. Дороги заполнялись людьми. А где много людей, там много глаз, много слухов, много потенциальных проблем. Но также и много возможностей затеряться в толпе.
Я открыла глаза, медленно переводя взгляд по залу. Каждый обрывок разговора был кирпичиком в стене понимания этого мира. Политическая ситуация: король ужесточает репрессии против магов. Экономическая: несмотря на самообеспечение, существует рынок предметов роскоши и, вероятно, контрабанды. Социальная: люди двигаются к центру, к событию, создавая временные альянсы ради безопасности.
И тут взгляд снова выхватил деталь. На другом конце зала, ближе к двери, сидел мужчина в кольчуге. Не в полных доспехах, а просто в кольчуге поверх грубой рубахи. Лицо не запоминающееся — обычное, с тёмной щетиной, но глаза… они слишком часто скользили в нашу сторону. Нет, не к паре у камина, а именно к нашему столику. Ко мне. Взгляд был быстрым, ненавязчивым, но повторяющимся. Оценка. Интерес. Не любопытство к новой гостье, а что-то более целенаправленное. Рядом сидел упитый в хлам торговец, уткнувшийся лицом в столешницу.
Опустила глаза, делая вид, что разглядываю узоры на столешнице, но периферийным зрением продолжала следить за ним. Он сидел, не обращая внимания на спутника, перед ним стояла почти полная кружка, но пить не торопился. Руки лежали на столе, пальцы слегка постукивали. Нетерпение? Ожидание? Не выглядел местным — одежда была дороже, кольчуга добротной, хоть и потёртой. Наёмник? Гонец? Информатор?
Резкий стук по дереву заставил вздрогнуть. Подняла голову — передо мной стояла Рилет, поставив на стол две глиняные кружки. Из одной тянулся знакомый, горьковатый запах — что-то вроде пива, но более плотное, тёмное.
— На, освежись, — сказала она, плюхаясь на лавку напротив. Лицо было оживлённым, глаза блестели. — Договорилась. Комната наша, ужин сейчас принесут. И про лошадей узнала — есть пара свободных на завтра, но хозяйка драть будет три шкуры. Придётся торговаться.
Кивнула, взяла кружку. Глина была тёплой, жидкость внутри — прохладной. Сделала маленький глоток. Вкус оказался именно таким, как и запах — горьковатым, с нотками хмеля и чего-то травяного. Непривычно, но после дня пути даже это казалось благословением.
В этот момент из двери за стойкой вышла та самая хозяйка, что встречала нас. В руках она несла большой деревянный поднос. На нём дымилась не просто миска, а целая небольшая кастрюля, из которой валил пар, и запах… Боги, запах. Наваристый, мясной, с луком, кореньями. В центре стола она поставила не просто похлёбку, а целую тушку курицы, золотисто-коричневую, покрытую хрустящей кожурой. Рядом — половина ржаного хлеба, ещё тёплого, и кусок сыра, бледно-жёлтого, с дырками.
Рилет аж причмокнула.
— Вот это я понимаю! — воскликнула она, уже хватая вилку и нож. — От голода готова начать убивать, я так считаю!
Смотрела на эту еду, и внутри что-то ёкнуло. Это была не просто пища. Это был символ. После сухого мяса и чёрствого хлеба в пути, после скудной похлёбки в «Ржавом Якоре», этот ужин казался пиром. Целая курица. Свежий хлеб. Сыр. Это говорило не только о наличии провизии, но и о статусе. Так кормят тех, кто платит. Или тех, кого хотят впечатлить.
Начали есть. Вернее, Рилет ела с аппетитом, отрезая куски курицы, макая хлеб в соус. Я же ела медленнее, небольшими кусочками, чувствуя, как горячая пища согревает изнутри, заполняя пустоту, ставшую постоянным спутником. Но даже сейчас, с вилкой в руке, не прекращала наблюдать.
Рилет что-то говорила — про дорогу, про цены на лошадей, про какие-то свои планы. Кивала, издавала односложные ответы, но мозг был занят другим. Следила за парой у камина. Мужчина ел так же, как и всё делал: методично, без лишних движений, поглощая пищу как топливо. Женщина ела медленно, изящно, отрезая маленькие кусочки. Они почти не разговаривали, но это молчание не было неловким. Оно было комфортным. И в этом комфорте таилась какая-то интимность, которая делала их вдвойне интересными для наблюдения — не как угрозу, а как сложный социальный организм, чью динамику хотелось понять.