Страница 97 из 115
Пальцы попытались сжать мою руку, но лишь беспомощно дрогнули. Силы окончательно иссякли.
— Я просто… захотел… спасти отца. Я… — голос оборвался, а в глазах поплыли тени. Вся боль, долг, годы внушённой любви к мерзкому тирану — всё сплелось в этом последнем признании. — Даже если он… Лорд Теней… оказалось, я люблю его…
Слёзы, которых никогда прежде не доводилось видеть, выступили на его глазах, смешались с пылью и кровью, покатились по вискам. Во взгляде читалась уже не пустота, а бесконечная, детская растерянность перед несправедливостью мира.
— А ещё… я… тебя… — собрал последние силы в этом слове, в этом несостоявшемся признании. — Я…
Губы замерли, слегка приоткрытые. Воздух с шипением покинул лёгкие и не вернулся. Фраза оборвалась, повиснув в воздухе незавершённым аккордом, вместившим всю его трагическую, искалеченную долгом и ложью жизнь. Всё недосказанное, невысказанное, запретное навсегда осталось сокрытым в этом последнем «я…».
Широко открытые глаза опустели окончательно. Ни боли, ни растерянности, ни любви.
Он замер. Полностью. Абсолютно. Исчезло даже то слабое, почти призрачное напряжение, что до последнего держало мускулы в тонусе. Тело под моими руками превратилось просто в массу — тяжёлую, инертную, безжизненную. Лишь глаза оставались открытыми, широкими и невидящими, устремлёнными в пылающие своды Склепа, в пустоту. В них навеки застыло последнее, что он видел, — моё собственное лицо, искажённое ужасом и залитое его кровью.
Дыхание…
Сама замерла, затаив собственное, отчаянно пытаясь уловить его. Но в ушах стоял оглушительный, навязчивый звон, сливающийся с бешеным стуком сердца. Оно колотилось где-то в горле, отдаваясь болью в висках и заглушая всё вокруг. Тишина, воцарившаяся после его последнего, оборвавшегося слова, оказалась страшнее любого взрыва. Она была живой, она была существом, заползшим внутрь и медленно пожиравшим всё изнутри.
— Кайл? — снова прошептала, и этот шёпот прозвучал до неприличия громко в гробовой тишине.
Ответа не последовало. Ни единого движения ресниц. Ни малейшего колебания воздуха у его побледневших губ.
«Нет, — отчаянно застучало в сознании. — Он просто замер. Собрал волю. Он же солдат. Умеет терпеть. Экономит силы, как раненый зверь, затаившийся в логове»
— Вот видишь, — забормотала, гладя холодную щёку окровавленной рукой и оставляя на серой коже новые алые полосы. — Ты сильный. Ты можешь. Всегда мог. Просто полежишь немного, отдохнёшь… а потом… потом мы…
Взгляд сам потянулся к рукам, всё ещё прижимавшим окровавленные тряпки к его ранам. И тут сознание зафиксировало ужасающую деталь — они перестали сочиться. Та самая чудовищная рана на боку, что ещё минуту назад пульсировала и источала жизнь, теперь представляла собой просто дыру, заполненную мокрой тёмной тканью. Ни малейшего движения. Ни капли свежей крови.
Острая, ледяная паника кольнула под рёбра. Нет, это же хорошо! Значит, давление подействовало! Кровотечение остановилось!
Сорвала руку с раны и прижала пальцы к его шее — туда, где под холодной липкой кожей должен был стучать пульс. Пальцы дрожали так неистово, что невозможно было ощутить ничего, кроме собственной судорожной дрожи. Меняла положение, вдавливала сильнее, водила по скользкой коже… Ничего. Лишь мертвенная прохлада и липкость.
— Это ты дрожишь, дура, — прозвучал сорванный, хриплый шёпот. — Успокойся. Ты просто ничего не чувствуешь.
Наклонилась ниже, стараясь не давить на грудь, и приложила ухо к тому месту, где когда-то билось его сердце. К той самой груди, что служила и щитом, что дышала так ровно и мощно, когда он шёл через этот книжный лабиринт. Вслушивалась, продираясь сквозь звон в ушах, сквозь собственное тяжёлое дыхание.
Тишина.
Не просто отсутствие звука. Абсолютная, бездонная тишина небытия, какая бывает лишь в самых глубоких могилах и в безвоздушной пустоте космоса.
— Слишком слабый… — отстраняясь, прошептала уже без тени уверенности, лишь с крошечной, тающей надеждой. — Я просто не слышу. Он там, глубоко. Борется.
Снова уставилась в его лицо, отчаянно выискивая хоть малейший знак, намёк на жизнь. Но минута сменялась другой. Время растянулось, стало вязким и тягучим, словно смола. И тогда начало доноситься — холод. Не просто прохлада каменного пола, а идущий изнутри, глубинный холод. Холод, что исходил от него, пробивался сквозь ткань костюма, через колени, в самое нутро. Этот холод уже невозможно было списать на камень. Он был иным. Окончательным.
Медленно, будто во сне, отстранилась и опустилась на пятки, больше не прикасаясь к нему. Смотрела. По-настоящему смотрела — уже не как медик на пациента, а как живой на мёртвого.
Его широко открытые глаза. В них не осталось ни боли, ни гнева, ни усталости. Лишь пустота. Бездонная, зеркальная, безвозвратная пустота. Они смотрели в вечность, не отражая ровно ничего. Просто стеклянные шарики, вставленные в восковую маску.
И тогда ледяная игла правды, так долго отталкиваемая, наконец вонзилась прямо в сердце. Пронзила всю броню отрицания, все надежды, всю цепляющуюся за соломинку веру.
Его грудь не поднималась.
Он не дышал.
Он не двигался.
Он… ушёл.
Сначала это было просто знанием. Сухим, безэмоциональным фактом, словно аксиома из учебника: «Человек по имени Кайл мёртв».
Потом факт начал пускать корни. Прорастать в самое нутро, в душу, в разум. Он разбухал, заполняя собой всё пространство внутри, пока не стало нечем дышать.
Сдавленный, хриплый звук вырвался из горла, похожий на стон умирающего зверя. Затем другой. И вот тело содрогнулось в немом, беззвучном крике, прежде чем из груди вырвался долгий, душераздирающий, по-настоящему животный стон. Это не были рыдания — настоящее извержение боли, не находившей выхода в слезах, а разрывавшей на части изнутри.
Истерики не последовало. Не было конвульсий. Всё оказалось гораздо страшнее. Медленно, будто в замедлённой съёмке, наклонилась и опустила голову ему на грудь. На ту самую грудь, что больше не дышала. Лбом уперлась в холодную, грубую ткань костюма, пропитанную его же кровью. Плечи затряслись в бесконтрольной, мелкой дрожи. И лишь тогда снова хлынули слёзы. Тихие, бесшумные, но бесконечные. Они текли ручьями, горячие и солёные, смешиваясь с его холодной кровью на лице и впитываясь в одежду. Плакала не о нём — о себе. О той пустоте, что он оставил после себя.