Котёнок Котаева

Хочется найти глазами Косту и получить от него привычную уверенность. Он сидит напротив и действительно смотрит на меня. Не спасает. Не кивает, что говорить. Просто остаётся рядом — такой большой, злой за меня и непривычно тихий. И я вдруг понимаю: если сейчас справлюсь сама, он будет гордиться сильнее, чем если разнесёт этот кабинет вместо меня.

— Я не думаю, что кто-то делал это специально, — начинаю я. — И я действительно соглашалась помогать. Но иногда я соглашалась на одно дежурство, а потом в расписании появлялись ещё консультации или съёмка. Или я писала «ладно» человеку лично, а в общем чате это уже звучало как утверждённое решение. Я понимаю, что сама должна была уточнять. Просто… мне сложно отказывать, и я не хочу, чтобы это считалось согласием на всё остальное.

Голос дрожит. Я делаю вдох.

— Поэтому я прошу, чтобы замена смены подтверждалась отдельно мной и ответственным за график. И чтобы съёмка не ставилась в отдых после дежурства без отдельного вопроса. Если я отказываюсь, это не значит, что я не хочу помогать больнице или плохо отношусь к коллегам. Это значит только то, что я не могу именно сейчас.

Наталья Андреевна кивает и делает пометку.

— Это разумно. Так и закрепим.

Я ждала спора. Объяснений. Может быть, раздражения.

Получаю правило на одном листе.

Коста молчит.

Ни разу не перебивает. Не добавляет, что предупреждал. Не рассказывает, сколько раз находил меня без еды и сна. Только сидит, откинувшись на спинку стула, и смотрит на всех так, что новое правило, вероятно, переживёт даже смену руководства.

После встречи я выхожу в коридор. Коста идёт следом.

— Гера.

Останавливаюсь возле стеклянной двери, ведущей в закрытый переход между корпусами.

— Ты специально молчал? — спрашиваю я.

— Да.

— Тебе было трудно?

— Невыносимо. У меня минимум семь охуительных замечаний, два предложения уволить людей и одна речь минут на сорок.

Я улыбаюсь.

— Почему не сказал?

— Потому что говорила ты. И, котёнок, у тебя получилось без моей артиллерии.

Щёки снова нагреваются.

— Я боялась.

— Видел.

— Но всё равно сказала.

— Тоже видел.

Он делает шаг ближе. Я чувствую знакомый запах, тепло, то, как тело сразу вспоминает его раньше головы.

— Я скучаю, — говорит Коста.

У меня сжимается горло.

Он не улыбается и не прячет признание в шутке. От этого два слова становятся опаснее всех его грязных обещаний. Я скучала по его голосу за стеной, по тяжёлым шагам, по огромному телу, которое занимало половину кухни, по ощущению, что рядом со мной человек, способный поймать и меня, и всё, что я опять уронила.

— Я тоже.

— Вернись домой.

Вот оно.

Самое простое слово, которое я хочу сказать больше всего.

Да.

Вместо него получается:

— Нет.

Внутри что-то рвётся сразу после произнесённого слова. Я хочу забрать его обратно, прижаться к Косте, сказать, что передумала, и уехать домой. Но тогда завтра снова проснусь рядом с ним счастливой и испуганной одновременно. Моё «нет» — не отказ от него. Это единственное, чем я сейчас могу защитить возможность когда-нибудь остаться.

Коста замирает.

Я тороплюсь объяснить, пока смелость не закончилась:

Слова толкаются, цепляются друг за друга. Я слышу собственное заикание и ненавижу его, потому что именно сейчас хочется говорить красиво и чётко. Потом понимаю: Коста не отводит глаз. Ему не нужна красивая речь. Он ждёт правду, даже если я буду собирать её по одному дрожащему слогу.

— Не потому, что я тебя не люблю. Я люблю. Очень. И не хочу делать из тебя другого мужчину. Мне нравится, что ты громкий, что ты ругаешься, что говоришь ужасные вещи и почему-то умеешь после них быть самым надёжным человеком в комнате. Я не прошу тебя стать тихим, романтичным или перестать нравиться женщинам. Но я не могу быть соседкой, с которой ты спишь, пока тебе удобно. Не могу быть тайной, временной женщиной или… бонусом к служебной квартире. Я не смогу каждый день ждать, когда тебе снова захочется прежней жизни.

Говорю всё быстрее, запинаюсь, переставляю слова, но не останавливаюсь.

— Я не требую свадьбу. Не прошу обещать мне всю жизнь прямо сейчас. Мне нужно знать, что пока мы вместе, других нет. Не только сегодня. Не только потому, что ты несколько недель никого не захотел. А потому, что ты выбрал. Если ты не можешь, я пойму. Правда. Только тогда я останусь в гостинице и буду учиться жить без тебя, потому что рядом я так не смогу.

Коста молчит.

Впервые за всё время нашего знакомства Коста Эхсарович Котаев молчит не ради эффекта.

Ему действительно нечего ответить — пока.

Я делаю шаг назад. Автоматическая дверь начинает закрываться и зажимает край моего халата.

Меня дёргает назад.

— Да ёб твою… дверь!

Коридор замирает вместе с Костой.

Я тоже замираю.

Дверь послушно открывается, выпуская халат.

— Я не хотела, — шепчу я. — То есть двери я хотела сказать что-нибудь неприятное, но не именно это. Она меня зажала.

Коста смотрит на меня так, будто только что увидел восьмое чудо света.

— Повтори.

— Нет.

— Хотя бы последнее слово.

— Дверь?

Он закрывает глаза и смеётся. Не громко. Устало и почти счастливо.

— Господи, котёнок. Ты признаёшься мне в любви, выставляешь условия, посылаешь больничную дверь — и думаешь, что я сейчас способен принять решение.

— Я не выставляю условия. Я объясняю, на что могу согласиться.

Коста перестаёт смеяться.

— Знаю.

Он подходит, освобождает окончательно смятый край халата и разглаживает ткань ладонью. Не касается тела, хотя пальцы проходят совсем рядом.

— И впервые не стану отвечать быстрее, чем понял вопрос.

— Хорошо.

— Но и ты пойми одну вещь. Я не отпускаю тебя потому, что мне похуй. Я отпускаю, потому что если сейчас прижму к этой ебучей двери, ты скажешь «да» раньше, чем решишь. А мне нужно твоё настоящее.

В глазах начинает щипать от слёз.

Он всё понял. Не пообещал немедленно всё, чего я хочу, не попытался заговорить меня и даже не воспользовался тем, что рядом с ним у меня плохо работают колени. Просто услышал. Наверное, именно поэтому сейчас хочется нарушить собственное решение сильнее всего.

— Оно у тебя уже есть.

— Нет, Гера. Пока у меня есть женщина, которая любит меня и всё равно уходит. Остальное я проебал сам.

Он наклоняется, касается губами моего лба и сразу отступает.