Котёнок Котаева

Я цепляюсь пальцами за его предплечье и двигаюсь навстречу. Коста произносит моё имя сквозь зубы. Ритм сбивается. Ещё несколько глубоких толчков — и он замирает, прижимаясь ко мне всем телом, но удерживая вес на руках.

Несколько секунд мы не говорим.

Потом Коста осторожно выходит, снимает презерватив и уходит в маленькую ванную при комнате. Возвращается с водой и полотенцем.

— Не вставай.

— Я могу сама.

— Можешь. Но сегодня сама уже достаточно поработала. Лежи.

Он помогает мне привести себя в порядок, укрывает, ложится рядом и подтягивает к себе. Я устраиваюсь головой у него на груди.

Сердце бьётся быстро.

Не только после секса.

Коста проводит ладонью по моей спине.

— О чём думаешь?

— О том, что внизу твоя семья.

— Поздно. Они были там весь процесс.

Я прячу лицо у него на груди.

— Не говори так.

— Хорошо. Сделаем вид, что после щелчка замка все внезапно потеряли слух и жизненный опыт.

— Мы были тихо.

— Ты — почти. Я собой горжусь меньше.

Я ударяю его ладонью по груди. Он ловит руку и целует пальцы.

— Не переживай. В этой семье уважают частную жизнь. Просто обсуждают её коллективно.

— Это не помогает.

— Тогда думай о горах.

Я закрываю глаза.

Горы никуда не исчезли. Стоят за окном, огромные и тёмные. Но теперь внутри громче другое.

Я люблю мужчину, который обнимает меня после секса, спорит с техникой, кормит, ловит и сегодня весь день держал меня рядом.

И именно поэтому его «сегодня» больше не кажется мне достаточным.

Она делает его невыносимо ясным.

• • •

Просыпаюсь от света.

Он проходит сквозь неплотные шторы, ложится на стену и на руку Косты у меня на животе. Ночью я уснула в его объятиях. Утром ничего не изменилось: грудь прижата к моей спине, колено лежит между моими ногами, дыхание касается волос.

Я не двигаюсь.

Несколько минут можно не думать, что внизу его семья, что моя одежда разбросана по комнате и что вчера я сама закрыла дверь.

— Если продолжишь так напряжённо притворяться спящей, у тебя заболит шея, — говорит Коста.

— Ты давно не спишь?

— Достаточно, чтобы понять: ты уже мысленно оделась, поздоровалась со всеми и умерла за завтраком.

Я переворачиваюсь к нему.

— Я не умерла.

— Пока мы наверху.

Он целует меня медленно, ещё сонно, и ладонь на талии сжимается сильнее. Тело отзывается сразу — тёплой тяжестью внизу живота, дрожью, желанием придвинуться ближе.

Коста чувствует и улыбается мне в губы.

— Нет, котёнок. Если начнём, моя мать сама поднимется выяснять, почему её сырники остывают.

— Она не станет.

— Ты плохо знаешь женщин моей семьи.

Он всё-таки целует ещё раз. Коротко, но после него мысль об остывших сырниках перестаёт казаться угрозой.

Потом встаёт первым и подаёт мне свою футболку.

— Надень.

— У меня есть моя.

— Твоя лежит возле двери. Если пойдёшь за ней голая, завтрак окончательно сорвётся.

Я забираю футболку и жду, пока он отвернётся.

Коста не отворачивается.

— Ты серьёзно?

— Я уважаю твою стеснительность, но всю ночь провёл внутри тебя. Утром она выглядит немного формальной.

— Это не значит, что я теперь должна спокойно раздеваться при тебе всегда.

— Не должна. Но можешь. Я, если что, возражать не буду ни сегодня, ни в обозримом будущем.

Натягиваю футболку через голову и уже под ней нахожу бельё. Коста наблюдает с выражением человека, которому показали фокус и отказались объяснить секрет.

— Ты сейчас оделась, не показав мне ничего нового.

— Да.

— Жестокая женщина.

— У тебя было достаточно времени ночью.

Он замирает, потом медленно улыбается.

— Вот это сейчас сказала моя заикающаяся булочка, которая вчера извинилась перед машиной?

Я быстро натягиваю мягкие брюки.

— Я не твоя булочка.

— Хорошо. Спускайся, чужая булочка. Посмотрим, поверит ли тебе семья.

За столом уже все.

Разговор на секунду обрывается, когда мы входим вместе. Не полностью. Отец Косты продолжает размешивать сахар, дядя — резать хлеб, мать — раскладывать сырники. Только сестра смотрит сначала на меня, потом на футболку Косты, которая заканчивается на середине бёдер, и молча придвигает ко мне тарелку.

— Спасибо, — говорю я.

Она кивает с такой серьёзностью, что становится ещё хуже.

Коста садится рядом.

— Если кому-то хочется что-нибудь сказать, сначала вспомните, что я знаю семейные тайны всех присутствующих.

— Мы молчим, — отвечает отец.

— Папа, от вашего молчания у неё сейчас загорятся волосы.

Мать ставит передо мной сметану.

— Ешь, Герочка. На свежем воздухе нужно хорошо завтракать.

Никто не спрашивает, почему я в его футболке. От этого краснею ещё сильнее.

Разговор постепенно возвращается. Обсуждают дорогу, погоду и следующую поездку. Мать Косты считает, что в октябре здесь будет особенно красиво, и спрашивает:

— Гера, в следующий раз тоже поедешь?

Я ещё не успеваю проглотить кусочек сырника.

— Поедет, — отвечает Коста.

Все смотрят на него.

Он смотрит на меня.

— Блядь.

Сестра кладёт вилку.

— Долго продержался.

— Я хотел сказать, что она поедет, если захочет.

— Но сказал без этой малозначительной части, — замечает отец.

Коста проводит ладонью по лицу.

— Котёнок, я снова охуел. Исправляюсь. В октябре поедешь с нами, если захочешь?

В его голосе есть раздражение — только на самого себя. И что-то ещё. Уверенность, что в октябре я всё ещё буду рядом.

— Поеду, — отвечаю я.

Улыбка появляется сразу.

Он под столом кладёт ладонь мне на колено. Просто держит, пока мать добавляет мне ещё один сырник, а сестра объявляет, что теперь будет фиксировать каждую официальную попытку брата спрашивать разрешение.

После завтрака Косте звонят.

Он смотрит на экран, и пальцы на моём колене на секунду замирают.

— Я выйду.

Имя я не вижу. Узнаю позже, когда иду наверх за свитером и слышу его голос с открытой веранды.

— Лика, нет.

Я останавливаюсь на лестнице.

Подслушивать нельзя. Спуститься обратно — значит пройти мимо двери и всё равно услышать.

— Потому что не хочу приезжать, — говорит Коста. После паузы добавляет: — Ты здесь ни при чём. Я просто не хочу.

У меня внутри становится легче.

Слишком рано.