Миллениум. Дилогия

Очень хотелось принять душ с дороги, я не стала разбирать сумки, метнулась в ванную, надеясь, что воду еще не отключили, ведь еще десять минут до десяти утра, но кран выплюнул пару капель и закашлял. Все. Воды не будет до вечера. Под ванной стояли два ведра и таз, чтобы смывать унитаз.

– Только всю не выболтай, – напутствовала мать, и я поморщилась.

Поколебавшись между колбасой и ванной, я выбрала второе и принялась с наслаждением обливаться из ковшика холодной водичкой. Длиннющие волосы промыть, конечно, не получится, но я хоть немного освежилась. Когда вышла, обернув голову полотенцем, как чалмой, мать из кухни проговорила:

– Ты бы сначала сумку разобрала.

Я молча понесла гостинцы на кухню. Только сейчас, расслабившись, я понимала, что, пусть всю дорогу и проспала, жутко устала, и меня качает из стороны в сторону. К тому же голова будто бы распухла и начинала побаливать.

Вытащив свою сумку, папину я понесла на кухню, выложила на разделочный стол кольцо домашней колбасы, маленький кусочек сала, вяленую рыбу. До варенья очередь не дошла, мать отчеканила:

– Выброси это. Колбаса сколько ехала? Двое суток. Она давно протухла, как и все остальное.

– Мы приехали за полтора дня, а не за два, это раз. Два, она лежала во льду, – сказала я, не поворачиваясь, вытащила еще холодную бутылку и поставила возле матери. – Потрогай, она холодная. А ночью колбаса и все остальное лежало в морозилке.

– Я просила Севу ничего оттуда не привозить, – отчеканила она. – Алена, выброси, пожалуйста, колбасу и остальное.

– Жалко, – ответила я и повернулась к ней, готовая принять бой. – Думаешь, бабушка тебя отравит? Она если и волшебница, то добрая, и к тебе нормально относится.

Лицо матери оставалось невозмутимым, но взгляд налился свинцом.

– Я просила Севу ничего оттуда не нести в дом, – повторила она холодно. – теперь тебя прошу. Вынеси это за порог.

Ба, да она, оказывается, суеверная! Уверена, что бабушка может ее заколдовать, только по себе, видимо, судит. Ее взгляд остановился на моих расцарапанных плечах, загрубевших пальцах, сбитых коленках.

– Алена, ты посмотри на свои руки! Господи, а ногти…

Каждое ее слово отзывалось болью в черепной коробке, прибавилось глухое раздражение.

– Тебя на люди стыдно выпускать. Будешь сидеть дома, пока не отпаришь руки как следует. Это же надо, до такого себя довести!

Вспомнилось, как она хохотала несколько минут назад, как с этой Олей заигрывала, а для меня – вот этот тон бабки‑перепелихи… Я ведь ничего не сделала, просто порог переступила. Как душевно было в Лунино, и как отвратительно здесь. Если бы я вернулась в себя восемнадцатилетнюю, то просто собрала бы вещи и ушла, перекантовалась у Тани, устроилась бы официанткой… А меня такую мелкую кто на работу возьмет? А деньги где‑то брать нужно, потому что я в обносках хожу. И жить где‑то нужно, пока такое место одно: эта квартира. К тому же нужно присматривать за Мариной и папой.

Мать делает пребывание с ней под одной крышей невозможным. Делала. Невозможной для меня прежней, и взрослой, и маленькой. Маленькая я так привыкла, что она на меня только ворчит, что воспринимала ее голос как фон.

Может, бабушка и правда так сильна, что мать ее боится, может, именно она пробудила меня, и все то, что было до поездки туда, я вспоминаю так, словно была заперта в стеклянном гробу и видела только тени, ощущала отголоски чувств. А потом стекло треснуло, и вот я‑новая. Не та, что сбежала от мужа, не та, что пряталась от матери, теперь я не буду никуда бежать.

– Мама, за что ты меня ненавидишь? – спокойно спросила я, хотя отлично знала ответ.

Мать чуть чаем не подавилась, посмотрела на меня растерянно, но быстро взяла себя в руки.

– Что за глупости ты говоришь. Как можно ненавидеть своего ребенка? Я желаю тебе только добра.

Так же спокойно я продолжила:

– Ты ни разу в жизни меня не обняла, хотя обнимаешь Марину. Взять сегодня. Я приехала издалека, у меня болит голова и расцарапаны руки, ты не поздоровалась, не спросила, как дорога, ты увидела меня, переменилась в лице и начала ворчать и пилить. Вывод: я очень тебя раздражаю. Может, ты сама себе в этом не признаешься, да и мне не разобраться, почему так. Но если принять как данность, что я тебя бешу, но выгнать ты меня не можешь, давай сойдемся на том, что я буду меньше попадаться тебе на глаза и раздражать, а ты… ты просто не трогай меня. Представь, что меня нет.

Губы матери дрогнули.

– Ах ты неблагодарная дрянь. Да я из‑за тебя… из‑за… всего лишилась! Учу тебя, бездарную, время на тебя трачу, и такая благодарность?

Ее обида и возмущение были искренними. Она и правда считала, что жизнь на меня положила!

– Просто не трогай меня, – повторила я миролюбиво. – Я большая девочка, и все буду делать правильно, играть не брошу.

– Да ты… знала бы ты… видела бы, сколько я трачу и тратила на тебя времени! Чтобы человеком тебя сделать! Да, трудиться неприятно, иногда – больно. Да. Я понимаю, что в селе тебя по головке погладили, ты хвостом и завиляла, работать не надо, ничего делать не надо. Конечно, бабка теперь хорошая, а я плохая!

А ведь она живет в какой‑то своей реальности! Ее рассуждения логичны и последовательны, и ведь не поспоришь. Только одного в этой реальности нет – искренности и любви. Она лжет себе! Умная взрослая женщина лжет себе, чтобы оправдать свою ненависть!

– Как подменили ребенка, – жаловалась мать мне на меня. – Как бес вселился!

– Просто позволь мне быть, – продолжала я, понимая, почему все время подчинялась: детский разум не мог опровергнуть ее доводы, она загоняла меня в ловушку, и даже сейчас почти загнала.

Мать молча схватила то, что я принесла, побросала в сумку, прошагала на балкон и выбросила ее с третьего этажа, как когда‑то – котенка, которого я подарила себе на день рождения. Я встала, чтобы рвануть на улицу и спасти гостинцы – варенье наверняка разбилось, но столкнулась с матерью нос к носу, уставилась в ее глаза…

И меня парализовало, начало засасывать в ее зрачки, словно я нематериальная, а потом оп! Скручиваясь от боли, я лежу на медицинском столе, и я – Алла Аркадьевна Литвинова. Идет песок, у меня почечная колика. Боль опоясывающая и такая сильная, что меня рвет желчью, скручивает, и врач‑диагност, молодая совсем девчонка, ждет, когда успокоюсь, чтобы проверить почки, смазывает кожу, водит туда‑сюда своим аппаратом, хмурится, глядя в экран, и говорит:

– Алла, вы знаете, что беременны?